Версия для печати

Лицо и гений Грибоедова

(к юбилею Александра Сергеевича Грибоедова)

«Лицо и гений Грибоедова»

Библиографическое пособие. Курган. 2025

Александр Сергеевич Грибоедов - русский писатель, прозаик, драматур, дипломат, лингвист, историк, востоковед, пианист и композитор.Статский советник.

Грибоедов известен прежде всего благодаря пьесе в стихах «Горе от ума» (1824), поставленной впервые на территории Эриванской крепости (1827). Пьеса «Горе от ума» до сих пор часто ставится в театрах России. Она послужила источником многочисленных крылатых фраз.

Библиографическое пособие «Лицо и гений Грибоедова» , посвящено творчеству и жизни писателя. В работе использованы статьи из периодических изданий, имеющиеся в фонде Центральной городской библиотеки им. В. В. Маяковского.

Литература о писателе расположена в обратной хронологии.

Лицо и гений Грибоедова

Лицо - это человек, как человек, как личность, совершенно независимо от того, что и как эта личность творила и творит.

Гений - это творящий и творческий «демон» человека, то, что он воплощает, в чем он вовне воплощается.

Лица Грибоедова мы имеем два поэтических изображения.

Одно, в стихах, принадлежит Боратынскому и так и озаглавлено: «К, портрету Грибоедова»:

Взгляни на лик холодный сей,

Взгляни: в нем жизни нет.

Но нам на нем былых страстей

Еще заметен след!

Так ярый ток, оледенев,

Над бездною висит,

Утратив прежний грозный рев,

Храня движенья вид.

Другое изображение, в прозе, принадлежит ни кому иному, как Пушкину.

«Мы ленивы и не любопытны. Это крылатое слово обличения и самообличения заключает тот рассказ о встрече с телом Грибоедова, который мы находим в «Путешествии в Арзрум» и в который вставлена незабываемая по благородной силе и сияющей меткости характеристика автора «Горя от ума».

«Меланхолический характер», «озлобленный ум», соединенный с «добродушием», «слабостями и пороками», с «холодной и блестящей храбростью», с «честолюбием», которое стояло «на уровне большого дарования» - вот как рисует лицо Грибоедова Пушкин.

Ум, холод, воля.

Такими свойствами был отмечен этот «необыкновенный человек», как его охарактеризовал Пушкин, сам «умнейший человек в России». (Кстати - кто назвал так Пушкина? Николай I, которого хамская и лживая легенда до сих пор изображает мучителем Пушкина).

Но холодный ум, в котором оледенел «ярый ток» страстей, не только не принижал и не понижал душу необыкновенного человека. Наоборот, закалившись и отвердев, эта душа возвысилась. Совладав со страстями, она приобрела способность глубоко и прочно любить. Вряд ли Пушкин был прав, говоря о «добродушии» Грибоедова. Но мы знаем его доброту, которую познали его друзья, доброту стойкую и твердую, которую испытали такие люди, как декабристы Кюхельбекер и князь Александр Одоевский.

Явившись участником сложной любовной истории, по-видимому, действительным совиновником последовавшей за ней дуэли, имевшей смертельный исход, этот холодный человек, которого обуревали страсти, не просто «остепенился», не просто рассчитался с увлечениями молодости и отделался от них. Он испытал целый душевный переворот, из которого вышел не только закаленным, но и очищенным. Его воля овладела страстями, подчинившись высшему началу - религии. Его честолюбие из узкого себялюбивого чувства и неосмысленной бытовой привычки среды превратилось в настоящее патриотическое горение.

О религиозности Грибоедова сохранилось трогательное свидетельство, письмо декабриста Кюхельбекера к нему, тайком посланное из Дюнабургской крепости и кончавшееся так: «Прости! До свиданья в том мире, в который ты вновь заставил меня верить». Письмо это было перехвачено, Кюхельбекера допрашивали, и он в показании подтвердил, что Грибоедову «одолжен в особенности величайшим благодеянием, о коем он говорит в конце письма».

О патриотизме Грибоедова, запечатленном его трагической гибелью на посту стража русской мощи и русской чести, сохранилось свидетельство другого современника: «Мне не случалось в жизни ни в одном народе видеть человека, который бы так пламенно, так страстно любил свое отечество, как Грибоедов любил Россию».

Таков был этот Человек, в котором жила суровая верность долгу, который ясно видел - это его собственные слова,- что «нас цепь угрюмых должностей опутывает неразрывно». И вот мы видим тут, как из-за лица офицера, чиновника, литератора выступает гений патриота и писателя.

Я, быть может, удивлю вас, если скажу: не как человек, не как лицо, а как патриот и деятель - а таковой является всегда творцом и всегда внушаем гением - Грибоедов был гораздо больше и сильнее, чем как писатель.

Но для потомства гений Грибоедова все-таки воплотился в его писательстве, и потому мы с вами должны теперь обратиться к Грибоедову как к писателю.

Но тут-то мы и испытываем странное затруднение и недоумение.

Собственно говоря, Грибоедов вовсе не был писателем, писателем-художником, как другие русские великие писатели.

Он был прежде всего - умным человеком.

И тут, как ко многому другому, ключ дает ясновидение Пушкина.

Прочтите письмо к А. А. Бестужеву (из Михайловского, конец января 1825 г.), где Пушкин говорит: «В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? Ответ: Грибоедов. А знаешь ли что такое Чацкий? Пылкий, благородный молодой человек и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитанный его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями... О стихах я не говорю, половина должна войти в пословицы».

В чем в самом деле состояло писательское дарование Грибоедова, единственным памятником которого осталось «Горе от ума»?

Оно состояло прежде всего в искусстве меткого слова - эпиграммы, в первоначальном историко-литературном смысле этого слова, и затем в изумительной передаче виденного и слышалиного.

В истории нашей литературы, кроме Грибоедова, есть еще два исключительных мастера меткого слова, в творчестве которых это искусство разительно преобладает над всеми другими: И. А. Крылов, к которому из всех крупных русских авторов всего ближе Грибоедов, и кн. П. А. Вяземский - недаром его эпиграмматические стихи Пушкин брал эпиграфами к своим произведениям.

Грибоедов был писатель-эпиграмматист и писатель-наблюдатель, творец насыщенных мыслью слов и - мыслей, заостренных в меткие слова,- и в то же время сатирик-портретист. Ему не был дан дар ни творить образы, ни выражать в художественных образах чувства. Словом, он не был художником в том подлинном смысле слова, в каком художниками были Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Достоевский. У него не было вдохновения, не было фантазии или воображения. Но зато у него был меткий ум и острый взор.

Не случайно в том, что осталось от Грибоедова, как его литературное наследие, нет ничего сколько-нибудь значительного, кроме «Горя от ума». И замечательно: нет даже метких слов и нет подмеченной и подслушанной жизни..

Это также неслучайно, ибо «Горе от ума» не есть плод вдохновения. Это плод мысли и напряженного, редкостного в истории литературы вообще, труда. Нельзя труд, который Грибоедов употребил на писание «Горя от ума», приравнивать к труду Пушкина, Толстого, Флобера -я беру как раз авторов, которые особенно много и упорно работали над своими произведениями,- это труд совершенно особого порядка: труд, от которого отдает, правда, не потом, но огромной, не знающей себе пределов, волей умного человека, решившего воплотить свой ум в изображение виденных им людей и слышанных им речей.

Ум и воля преодолели в Грибоедове, авторе «Горя от ума», его литературную серость и посредственность и дали изумительное произведение, значение и место которого исключительны в истории русского словесного искусства.

Для того чтобы понять, что это так, нужно вдуматься в «Горе от ума», как в произведение.

Действующие лица «Горя от ума» - художественные образы только потому и в том смысле, что это - мастерские портреты, написанные умнейшим, человеком и истолкованные метчайшим, словом.

Что такое грибоедовская Москва с исторической точки зрения? Мы теперь знаем ее по живым свидетельствам, по письмам, по дневникам, наконец по гениальной живописи Льва Толстого, который был близок к этой эпохе и все-таки находился от нее на расстоянии, позволявшем видеть то, чего не было видно вблизи. И потому мы созерцаем эту старую Москву тем историческим видением, которое дается на расстоянии и которое не было дано современникам, и самому Грибоедову в том числе. Мы знаем, что грибоедовская Москва это та, же Москва, которую изобразил Лев Толстой в «Войне и мире». Но Грибоедов изобразил эту Москву как сатирик и обличитель. Он не только изобразил, но истолковал, упростил, «стилизовал», окарикатурил ее.

И вот тут произошло подлинное эстетическое чудо!

Это чудо произвел огромный ум, соединенный с волей. Он возвысил сатиру и карикатуру до художества, преобразил обличение в искусство, портреты превратил в образы.

Как и когда это случилось?

Тут прежде всего сказалась волшебная сила, подлинная магия меткого слова.

Меткое слово Грибоедова вдохнуло в портреты и карикатуры какую-то пребывающую жизнь, придало их временным и случайным чертам неумирающее значение.

Но в этом участвовала еще другая сила.

Пушкин по поводу Грибоедова сказал, что мы, русские, «ленивы и нелюбопытны». Современное Грибоедову общество, да и его потомство, в отношении именно к нему - правду сказать,- не заслужило этого упрека. Ни к одному великому литературному произведению русское общество, т, е. сами читатели, не проявило такого живого и любовного интереса, как к грибоедовской комедии. Об этом красноречиво говорит то обстоятельство, что она получила еще в рукописях такое распространение, с которым вряд ли могли соперничать печатные произведения той же эпохи.

Но дело не только в этом.

Читатели не только читали «Горе от ума». Это и они вдохнули в него пребывающую жизнь. Это они конечно, вместе с автором портреты, карикатуры, шаржи подняли до высоты и красоты образов.

Волшебство писательского слова соединилось с любовным восприятием читательской массы, и получился богатейший кладезь ума, метким словом преображенного в красоту,- наше бесценное «Горе от ума».

Биография в датах

Александр Сергеевич Грибоедов:

около 1795 года - родился в семье дворянина, отставного секунд-майора.

1806-1808 - посещал словесное отделение Московского университета, в итоге сдал экзамен на звание кандидата словесности.

1810-1812 - слушал лекторов отделения нравственных и политических наук в Московском университете.

1812-1816 - служил в гусарском полку.

1817 - поступил на работу в Коллегию иностранных дел.

1818 - впервые получил назначение сотрудником русской миссии в Персию.

1822-1824 - писал комедию «Горе от ума».

1826 - несколько месяцев провел под арестом по подозрению в связях с декабристами.

1827-1828 - работал над текстом и подписанием Туркманчайского мирного договора, завершившего Русско-персидскую войну.

1828 - назначен главой дипломатической миссии в Персию. В Тифлисе (современный Тбилиси) женился на 15-летней княжне Нине Чавчавадзе.

1829 - убит в Тегеране, похоронен при церкви Святого Давида на горе Мтацминда в Тифлисе.

Грибоедовская Хмелита

На литературной карте России Хмелита, расположенная в Смоленской области, под Вязьмой, занимает особое место. Усадьба Хмелита - родовое гнездо Грибоедовых, устроенное дедом драматурга, освящённое памятью предков, семейными традициями и преданиями, сохранившее ландшафт и архитектуру времён жизни писателя.

История становления, процветания, забвения и гибели её насчитывает два столетия (1750-1950-е). С 1747 года усадьбой владел дед драматурга Фёдор Алексеевич Грибоедов, отставной лейб-гвардии капитан-поручик Преображенского полка. При нём Хмелита приобретает свой окончательный облик богатой «камерной» усадьбы, переживает расцвет. Строительство главного дома дворца началось в 1753 году. Дворцово-парковый ансамбль, созданный неизвестным архитектором, состоял из «господского каменного дома о двух этажах с четырьмя флигелями, регулярного парка с глухими и открытыми аллеями, двух копаных прудов с саженой рыбой, хороших цветников с каменными статуями», пейзажного парка и разных хозяйственных служб. Панораму усадебного ансамбля дополняла построенная в 1759-1767. годах каменная церковь во имя Казанской иконы Божией Матери с трёхъярусной колокольней и двумя приделами. На рубеже ХVIII - Х[Х веков в Хмелите было три храма. Являясь архитектурными доминантами, они придавали усадьбе завершённый и живописный вид.

Такой нарядной и богатой видел Хмелиту Грибоедов. В Хмелите будущий драматург и выдающийся государственный деятель часто бывал и жил в детские и юношеские годы (1800-1810-е) вместе с матерью и сестрой.

Хмелита и окрестные усадьбы с их высоким уровнем культуры оказали огромное влияние на формирование и становление личности Грибоедова. Здесь истоки его характера, творчества, судьбы. Хмелитские впечатления отразились в его творчестве. Вполне возможно, что некоторые образы комедии «Горе от ума» навеяны пребыванием здесь Грибоедова и его многочисленными знакомствами. Рядом с Хмелитой в своих имениях обитали и Фамусовы и Репетиловы, и Чацкие всех оттенков. Здесь, например, состоялось знакомство молодого Грибоедова с будущими известными декабристами П. Г. Каховским и И. Д. Якушкиным, в которых современники угадывали прототипы Чацкого. Не без основания, очевидно, современники считали также прототипом Фамусова дядю Грибоедова Алексея Фёдоровича, хозяина Хмелиты с 1780 года.

Дворцово-парковый ансамбль не сохранился в своём первоначальном виде. Так, особенно большой урон главному зданию причинил пожар 1954 года, после которого от него остался один остов. По инициативе выдающегося архитектора - реставратора П. Д. Барановского, посетившего Хмелиту в 1967 году, здесь начались реставрационные работы. В 1970 году усадьба была поставлена на государственную охрану как редкий памятник гражданского зодчества середины ХIII века, когда каменное гражданское строительство за пределами Петербурга велось в ограниченных пределах. В течение последних тридцати лет Хмелита возрождалась для новой, теперь уже музейной, жизни.

Дом, к счастью, сохранил до нашего времени свой первоначальный объём и внутреннюю планировку, но он был перестроен и как бы заключён в новую декоративную оболочку, отразившую стилистические особенности эпохи ампира, Усадьба имеет огромную самостоятельную историко - архитектурную значимость. По проекту реставрации ведущего архитектора В. Е. Кулакова предусматривалось восстановление её в первоначальном историческом облике середины ХVIII века.

К настоящему времени закончена реставрация двух флигелей, галереи, соединяющей главный дом - дворец с одним из них, каменной ограды. В процессе реставрации находится ещё один флигель, конюшня, церковь (колокольня), интерьеры второго этажа главного дома, парадный двор. В начальной стадии находятся реставрационные работы по парку.

Музей А. С. Грибоедова начал формироваться в усадьбе в конце 1987 года как филиал Смоленского областного музея. С 1988 года он приобрёл самостоятельность как музей - усадьба областного подчинения. В 1990 году на его базе был образован Государственный историко - культурный и природный музей - заповедник «Хмелита». В его состав вошли археологические, природные, архитектурные и ландшафтные памятники, в том числе пять (кроме Хмелиты) усадеб. Все они образуют единое культурное пространство, насыщенное воспоминаниями о Грибоедове, о старой усадебной жизни.

В разной степени сохранившиеся до наших дней вокруг Хмелиты усадьбы - Липицы Хомяковых, Дугино Паниных-Мещерских, Высокое Шереметевых, Александрино Лобановых - Ростовских - позволяют осознать тот уровень культуры русской провинции, который существовал здесь и был впоследствии утрачен.

Сейчас единственный в России музей Грибоедова разместился в цокольном этаже главного дома - дворца, где прежде были подсобные помещения. В 1995 году, к 200-летию со дня рождения Грибоедова, была открыта экспозиция «А. С. Грибоедов и его время», в которой приняли участие ведущие музеи страны - Государственный Исторический музей, Музей Востока, Государственный литературный музей, Всероссийский музей А. С. Пушкина, музей Театрального искусства им. А. А. Бахрушина, Смоленский музей - заповедник.

Среди наиболее ценных экспонатов - рабочий стол Грибоедова, рукописный список комедии «Горе от ума» 1820-х годов, первое издание комедии и прижизненные издания других произведений Грибоедова, его портреты, книги круга его чтения, портреты его современников, виды мест, связанных с Грибоедовым, предметы быта конца ХVIII - первой трети ХХ века.

Музей - заповедник является одним из центров по изучению жизни и творчества Грибоедова, здесь проводятся конференции, в том числе и международные (Грибоедовские чтения, Хомяковские чтения), материалы которых публикуются в научных сборниках.

«Именьем, брат, не управляй оплошно...»

Люди, заботы и радости Хмелиты и окрестностей

Сохранившаяся переписка Алексея Федоровича Грибоедова (1769-1833), владельца смоленской Хмелиты и родного дядюшки писателя, свидетельствует о том, что, как и для большинства смоленских и вообще российских дворян, заботы о ведении хозяйства в Хмелите и сычевских имениях его второй жены были для него повседневным, отнимающим много времени трудом.

Количество дворовых, обслуживавших А. Ф. Грибоедова и его родственников, насчитывало около трехсот человек. Это красноречиво говорит о том, что Хмелита существенно отличалась от многих соседних усадеб северо - восточной части Смоленщины своим богатством, роскошью, аристократизмом, желанием и умением владельца «пожить на широкую руку, без расчета».

Слуга Прокоп вспоминал Алексея Федоровича так: «Он хозяин был хороший... Много наших он в Москву да в Питер отправлял учиться ремеслам, кто зодчим, кто мебельщиком, кого картины писать, да грамоте учил. Никто в округе так за своими не смотрел». «...это был дворец, - гордился старый слуга, - мы всей округой правили. Такого как раньше никогда не будет, тогда мы ходили как павы, никто с нами не равнялся, ни Нарышкины в Богородицком, ни Волконские в Сковородкине».

Впрочем, дяде поэта не в меньшей мере присущи были и капризы вельможи, и глухота к интересам и чувствам других, и частое раздражение всем на свете и брюзжание по любому поводу - как и опытность пожившего и много повидавшего человека. Мы знаем эти черты по образу Фамусова, для которого дядюшка Алексей Федорович послужил прототипом. Черты Алексея Федоровича - Фамусова были намечены уже в комедии «Студент», в образе Звездова.

Исследователь творчества Грибоедова Сергей Фомичев не раз обращал внимание на то, что образы Звездова и Фамусова восходят к одному и тому же прототипу - грибоедовскому дядюшке. В «Горе от ума» нашел отражение даже дядюшкин лексикон - например, выражение «я, брат...», часто звучавшее в поучениях Алексея Федоровича, которые племяннику приходилось выслушивать постоянно. А очерк «Характер моего дяди» полностью посвящен жизни и личности этого родственника поэта.

В беседе с Чацким Фамусов среди первейших обязанностей русского дворянина упоминает управление имением и службы:

Сказал бы я, во-первых, не блажи,

Именьем, брат, не управляй оплошно,

А главное, поди-тка послужи.

Скорее всего, Грибоедов не раз слышал подобное от собственного дядюшки и в Москве, и в Хмелите.

Мальчиков, будущих владельцев имений, с детских лет обязательно обучали основам управления имением, девочек - умению вести домашнее хозяйство в усадьбе. Девушки на выданье умели варить варенье «до 4-х и 5-ти пудов», ухаживать за цветами, разводить домашних птиц, «которых бывало до тысячи разного сорта», смотреть за пряжей холста в девичьих, заготавливать вместе с экономкой «разные пития». В обязанности молодых девиц, в том числе и сестер писателя, входило наблюдение «за работой горничных, которые, по обычаю времени, наполняли девичьи, вышивая по тюлю, кисее и плетя кружева по задаваемым урокам». Впрочем, у взрослых дворянок вышивание, бисерное шитье, кружевные работы тоже были типичными занятиями.

Желания многих будущих родственников невест со стороны мужа совпадали с портретом Наташи из грибоедовской комедии «Своя семья, или Замужняя невеста»:

...неприхотлива

И угодительна, ловкаи бережлива.

Броские приметы усадебной жизни, запомнившиеся юному Александру, он воссоздавал потом в ярких и точных образах своих произведений. Еще в юности ему, наблюдательному и саркастичному, была противна любая зависимость, и «более всего ненавидел он рабство духа», которое замечал у многих представителей смоленского дворянства. Той же саркастичностью и неприятием рабства он позже наделил Чацкого в комедии «Горе от ума».

К концу ХVШ- началу ХХ века в атмосфере вольной усадебной жизни «обеды, ужины и танцы...» были непременным атрибутом существования. «Несколько поколений дворян, - писал в своих воспоминаниях А. И. Барышников, - выросли в сознании необходимости украшать свою жизнь всем, чем можно. И даже кажущееся смешным обучение танцам и «хорошим манерам» в глубокой своей сущности было настоятельно необходимо для эпохи, где все в жизни было признано достойным заботы и воспитания.» Дети дворян с малых лет росли в особом мире понятий и идей, в котором, как писал в свое время известный русский искусствовед, барон Н. Н. Врангель, «ребенок еще у мамушек и нянюшек привыкал к мысли о великой необходимости религиозно верить в красоту».

«Красивейшая Хмелита», «любимый родственный дом», привлекала к себе всю округу. В воскресные дни и праздники владельцы имений и их многочисленные гости всегда стремились собраться у соседа побогаче.

Алексей Федорович Грибоедов, знаменитый хлебосол, известный всей Москве своими балами и увеселительными затеями, перенес уклад своей зимней столичной жизни в летнюю смоленскую резиденцию.

Эпикурейские вкусы и беззаботное прожигание жизни молодого Александра Сергеевича были сформированы не только столичной и гусарской средой. Любимый племянник своего дядюшки наблюдал их в детстве и юности в Хмелите, когда Алексей Федорович поражал всю округу своими усадебными приемами и забавами, никогда не имея на это достаточных средств.

Балы в Смоленской губернии часто называли «редутами». Как и повсюду, они проходили при съезде родственников и знакомых со всей округи. Смоляне посещали друг друга в усадьбах за 40-80 верст.

На смоленском «редуте», как и в «Горе от ума», собирались «прелестницы с толпой вздыхателей послушных», наблюдались известные уловки «матерей, чтобы избавиться от зрелых дочерей», залы наполнялись «любезниками», «которых нынче тьма». Их психологические черты были подмечены Грибоедовым в ранние годы и улавливаются еще в ранних его пьесах. «Многолюдство» (грибоедовское слово), злословие и сплетни по пустякам были приметами этих съездов.

Многие столичные родственницы и соседки привозили сюда своим подругам модные туалеты из Москвы и Петербурга. Менее состоятельные дворянки довольствовались платьями собственного пошива или одеждой своей богатой родни. Местная жительница Д. И. Уварова часто «сбывала соседкам поношенные наряды, привозимые ею во множестве из зимних ее поездок в Петербург, и выменивала их на более существенные вещи: нитки, чулки, птицу и другие хозяйственные потребности».

Большой популярностью у смолян пользовались костюмированные балы: участники наряжались как в национальные русские костюмы, так и в костюмы народов других стран. Особый интерес вызывали экзотические наряды стран Востока - Китая и Индии.

Балы сопровождались обязательными обедами «до двенадцати и более перемен», концертными выступлениями оркестра и хора крепостных, театральными представлениями и танцами. В выборе блюд к званым обедам помогали «большие кухонные книги» и повара, проходившие по обыкновению обучение кулинарному искусству в Московском, Английском клубе (убогатых дворян) или ученики этих поваров (у дворян мелкопоместных).

«Грибки да кисельки, щи, кашки в ста горшках», о которых упоминается в первой редакции «Горя от ума», были обязательными блюдами в меню обедов смоленских помещиков.

После обеда переходили к развлечениям. Из настольных игр были популярны шахматы и «крепость» - род шашечной игры. Иногда и дети и играли в карты. Оставшийся «в дурачках», по воспоминаниям Николевой, был вынужден носить на голове обернутую ложку с вареньем, да так, чтобы не разлить содержимое.

Одним из любимых детских занятий было рисование - красками, акварелью, черным итальянским карандашом. Сохранившийся альбом смоленского дворянина В. А. Вонлярлярского, именуемый «Картинами усалебного быта», содержит рисунки, на которых изображены многие титичные для усадебной жизни занятия: охота с борзыми, дворянское собрание, карточная игра, репетиция любительского спектакля, путешествие по соседним имениям.

В Отделе письменных источников Государственного исторического музея хранится записная книжка - скорее, альбомчик Анны Хомяковой времен ее пребывания в смоленской усальбе Липицы. В этом альбомчике она, будучи тогда маленькой девочкой, рисовала сценки из жизни своего окружения. На более чем сорока рисунках запечатлены дворяне окрестных усадеб - Хованские, Куракины, Обресковы, Нарышкины, Соковнины, Булгаковы, Лихачевы…

Воспоминания о детских играх со сверстниками во время отдыха между занятиями или после их окончания - камешки, катание на качелях, веревочка, жмурки, прятки, упоминаемые в записях смолян, могли стать одним из источников для воспоминаний Чацкого о детстве:

Где время то? Где возраст тот невинный,

Когда, бывало, в вечер длинный

Мы с вами явимся, исчезнем тут и там,

Играем и шумим по стульям и столам.

А тут ваш батюшка с мадамой за пикетом;

Мы в темном уголке, и кажется, что в этом!

Вы помните? Вздрогнем, что скрипнет столик, дверь...

К любимым развлечениям дворянского общества принадлежали домашние театральные постановки в городских салонах и загородных усадьбах. Импровизированные представления, в которых участвовали как профессиональные актеры, так и владельцы и гости усадеб, часто упоминаются в мемуарах смолян.

К участию в концертах часто привлекали представителей молодого поколения владельцев имений. Они не только исполняли роли и играли на музыкальных инструментах, но бывали и дирижерами, и режиссерами. Традиция домашних спектаклей, надолго установившаяся в усадьбах смолян, объясняет, что любовь Грибоедова к театру, его сценическое дарование, талант декламатора воспитывались не только московской театральной средой, но и летними усадебными театральными затеями. Уже взрослым Александр Сергеевич не раз участвовал в любительских спектаклях. В 1824 году он писал Вяземскому: «А кабы теперь был в Москве, сыграл бы в деревне у вас роль старухи - маркизши, Вольтеровой любовницы».

«Домашняя музыка и домашние театры были делом моды, тогда всякий зажиточный помещик имел непременно оркестр и даже театр свой», - вспоминал А. И. Барышников. О домашних усадебных оркестрах он писал: «Каковы были эти домашние оркестры, разумеется само по себе, но и под эту дурную музыку танцевала тогдашняя молодежь так же весело..., ибо и сама тогдашняя молодежь была моложе и веселее, нежели теперешняя, так рано стареющая и скучающая...».

После войны с наполеоновской Францией крепостные оркестры в Смоленской губернии почти исчезнут. А пока каждый владелец усадьбы стремился завести из крепостных свой хор или хотя бы квартет скрипачей. Многие из смоленских помещиков, в частности, дворяне Глинки, серьезно увлекались музыкой, а большинство стремилось дать детям хорошее музыкальное образование. Учителями музыки у дворянских детей часто становились талантливые крепостные музыканты. Таким был, например, дворовый человек из села Мархоткино, который постоянно следил за музыкальными упражнениями Марии Николевой. В своих воспоминаниях Николева перечисляет «почти все в то время принятые танцы в провинции»: русская пляска, казачок, горлинка, гросфатер, матрадур, котильон, экосез, круглый польский и вальс. В пору грибоедовского детства на Смоленщине только начинают входить в моду французские кадрили и мазурка.

Известно, что в Хмелите был собственный крепостной театр, оркестр и хор цыган. Крепостной оркестр был у Лыкошиных, у дальних грибоедовских родственников Николаевых в усадьбе Покровское Ельнинского уезда. В домашних театрах того времени нередко ставились остро-сатирические пьесы, для которых был закрыт путь на профессиональную сцену - и которые очень соответствовали нраву Александра Грибоедова, известного современникам своим остроумием. В Хмелите не только Александр «изводил сестер» своими насмешками и экстравагантными выходками, но и остальная хмелитская компания придумывала «разные шутки над приезжающими соседками и живущими в доме иностранцами», - вместе с воспитателями Лыкошиных там «собиралась порядочная колония разноплеменных субъектов». Возможно, во время домашних хмелитских спектаклей разыгрывались и отрывки известной пародии Грибоедова «Дмитрий Дрянской».

Достоверно известно, что еще во время царствования Софьи Алексеевны, которая была «первою и могучею покровительницей театра» в России, на ее придворном театре дебютировал первый владелец Хмелиты Семен Грибоедов. В новом переводе комедии Мольера под названием «Врач поневоле» он исполнил роль «Луки, прислужника Герона».

Мемуаристы свидетельствуют о том, что в усадьбах были широко распространены камерные жанры искусства: пение, литературные, музыкальные и танцевальные вечера в узком кругу. На хмелитских музыкальных вечерах особенным успехом пользовались дочь хозяина усадьбы Элиза, игравшая на арфе, и ее кузина, родная сестра будущего драматурга Мария Грибоедова. Талантливая арфистка, ученица знаменитого Джона Филда, много лет жившего в России ирландского композитора, она была известна «всей Москве своим музыкальным талантом».

Типичным занятием в барских имениях была и усадебная поэзия. В структуре ее, как писал исследователь словесности этого времени В. А. Кошелев, «преобладали по преимуществу «домашние» жанры: послания к друзьям..., обращения к условной возлюбленной, медитативные элегии о бренности бытия и скоротечности жизни, дидактические наставления детям и внукам и так далее. Особое место занимали описания природы, что диктовалось особенностями поэтической эпохи предромантизма, когда в моде стали поиски аналогов творчеству в растительном мире... Такого рода поэзия в начале ХХ века была распространенным явлением и модным «домашним» занятием - и редко удостаивалась печати».

Еще одним повсеместным времяпрепровождением в дворянской среде была охота. Об охотничьих приключениях владельца села Липецы, С. А. Хомякова, а еще раньше - о его отце, заядлом охотнике, в смоленском крае ходили легенды. Серьезно увлекался охотой и граф Н. П. Панин из сычевской усадьбы Дугино, где он жил постоянно. Любимым занятием Панина была охота на волков и медведей, для которой он часто приезжал в свое небольшое имение Покров, находившееся недалеко от глухих лесов Бельского уезда - особенно известных мест обитания этих животных. Псовая охота была одним из любимых увлечений в семье Барышниковых.

О том, имел ли пристрастие к охоте дядюшка Грибоедова, свидетельств не сохранилось, хотя обилие птиц и животных в окрестностях грибоедовской усадьбы давало хорошую возможность для устройства в имении этого традиционного барского развлечения. Зато дядюшка Алексей Федорович, знакомый со многими высокообразованными людьми своего времени, старался создать в Хмелите библиотеку, которая удовлетворяла бы самому изысканному интеллектуальному вкусу. Она часто пополнялась новинками художественной литературы, учебниками, справочниками, трудами ученых в разных областях науки и периодическими изданиями. Трудно представить себе хмелитскую библиотеку без «Вестника Европы», основанного Н. М. Карамзиным и издававшегося в Москве в 1802-1830 годах, - лучшего журнала своего времени. Еще одним заметным журналом был тогда «Русский вестник» смолянина С. Н. Глинки. В передовых кругах общества это издание (имевшее патриотическую и монархическую ориентацию) большим успехом не пользовалось, но в провинции было очень популярно, и провинциальные читатели были главными его подписчиками.

Несостоявшийся помещик Александр Грибоедов в усадьбе Хмелита

Барином родился, но не стал

В 1799 году четырёхлетний Александр Грибоедов получил в наследство от бабушки по отцовской линии сельцо Сушнево Покровской округи Владимирской губернии «с пашенной и непашенной, гуменной, полевой и усадебной землёю, с лесами и сенными покосами, с принадлежавшими к оному сельцу отхожими пустошьями и пашенными угодьями». В ту пору ему уже принадлежала часть имения Митрофаниха той же округи. Но спустя десять лет, в 1809 году, Сушнево было продано родителями несостоявшегося барина. Что поделаешь - постоянные финансовые затруднения! Вот и от второго владения в 1816 году Александр Грибоедов отказался сам в пользу сестры Марии и всю оставшуюся жизнь никакими земельными угодьями, усадьбами, а стало быть, и крепостными крестьянами, не владел, оброков не получал и жил исключительно на государственное жалованье. Впрочем, это не помешало ему хорошо познакомиться не только с городской усадебной жизнью, но и с провинциальной.

Любопытный факт: Грибоедов в детстве неоднократно бывал (правда, чаще всего проездом) в подмосковном Захарово - до 1804 года оно принадлежало его дальней родственнице. А затем резвился там юный Пушкин, впервые посетивший Захарово в 1805 году, после того как его приобрела за 28 тысяч рублей бабушка Мария Алексеевна Ганнибал.

Нельзя не упомянуть и о легендарном Русском Парнасе -подмосковной усадьбе Остафьево князя П. А. Вяземского. Здесь Грибоедов неоднократно бывал в 1820-е годы. В одном из писем Вяземскому, относящемся в лету 1824 года, Грибоедов сообщает: «Я ещё дней на семь буду в Москве и, конечно, загляну к вам в Остафьево, где на свободе потолкуем». Современникам гостивший в усадьбе Вяземских автор «Горя от ума» запомнился талантливой актёрской игрой на подмостках любительского театра. Сам же Александр Сергеевич свои впечатления о вольной, независимой жизни, о свободе в усадьбах друзей и родных отразил в нетленной комедии: «Движенья более. В деревню, в тёплый край. Будь чаще на коне. Деревня летом - рай».

В райскойХмелите

А в рай не каждому дорога. Потому, наверное, доехать ныне до усадьбы Хмелита, расположенной почти в тридцати километрах от Вязьмы, так же непросто, как и во времена Грибоедова. Асфальт на шоссе далёк от идеала, автобус ходит сюда из райцентра один раз в день, да и то через сутки. Так что лучше всего добираться в составе заранее организованной экскурсии. Да так чтобы ещё оставалось свободное время для прогулки по великолепному усадебном парку, где вас наверняка поразят своим величием столетние дубы. Они такие огромные, что даже оккупировавшие с зимы 1941 по весну 1943 годов здешний край фашисты не смогли ручными пилами совладать с этими великанами, пустили на топку печей всю сохранившуюся в усадебном доме мебель. Они не читали «Горе от ума».

Любопытно, что первое упоминание в печати об усадьбе Хмелита как о месте пребывания здесь А. С. Грибоедова связано с именем будущего историка и издателя журнала «Русская старина» М. И. Семевского. После посещения усадьбы в 1856 году (здесь управляющим служил его отец) в журнале «Москвитянин» появилась статья «Несколько слов о фамилии Грибоедовых». В ней обобщались собранные М. И. Семевским сведения о предках матери поэта, его сестре Марии Сергеевне и коротко сообщалось о сохранившихся реликвиях и господском доме дворян Грибоедовых. В приложении к статье были помещены Грамота царя Михаила Романова о пожаловании земель в Вяземском уезде предку автора «Горя от ума» Михаилу Ефимовичу Грибоедову и ранее неизвестные письма Александра Сергеевича Грибоедова. С этой публикации началось изучение усадьбы, её владельцев и биографии дипломата, поэта и драматурга, музыканта и переводчика, масона Александра Грибоедова.

Теперь здесь, в главном усадебном доме расположены великолепно оформленные экспозиции Государственного историко-культурного и природного музея-заповедника А. С. Грибоедова «Хмелита».

Сейчас мы уже доподлинно знаем, что с 1747 года усадьбой владел лейб-гвардии капитан-поручик Преображенского полка Фёдор Алексеевич Грибоедов (дед нашего гения). При нём Хмелита стала богатой каменной усадьбой и пережила настоящий расцвет. Именно при Фёдоре Алексеевиче в 1753 году началось строительство главного дома. Дворцово - парковый ансамбль состоял, согласно Плану Генерального межевания 1778 года, из «дома господского каменного о двух этажах с четырьмя флигелями, регулярного парка с глухими и открытыми аллеями, двух копаных прудов с саженой рыбой, хороших цветников с каменными статуями, пейзажного парка и разных хозяйственных служб». Панораму усадебного ансамбля дополняла возведённая в 1759 - 1767 годах каменная церковь во имя Казанской иконы Божьей Матери с трёхъярусной колокольней, трапезной и двумя приделами: Никольским и Иоанно - Предтеченским.

Знакомые все лица

В летнюю пору на балы в Хмелиту собиралось избранное аристократическое общество, в том числе молодёжь, которую сближало увлечение поэзией, музыкой, театром. Сюда приезжали многочисленные близкие и многочисленнейшие дальние родственники хозяина, да и просто знакомые - Лыкошины, Станкевичи, Акинфовы, Тиньковы, Радзимовские, Нарышкины, Хованские, Татищевы, Вадбольские, Квашнины-Самарины, Хомяковы. Это именно к ним обращено знаменитое восклицание из комедии «Горе от Ума»: «Ба! Знакомые всё лица!».

С конца 1790-х годов и примерно до лета 1811 года, в детские и юношеские годы, здесь каждое лето гостил А. С. Грибоедов. В Хмелите в его распоряжении было обилие русских и иностранных книг, собрание подписных журналов. Они и теперь теснятся на полках застеклённого шкафа: «Детское чтение для сердца и разума» и «Утренний свет» просветителя Николая Новикова, «Московский журнал» и «Вестник Европы» Николая Карамзина. Именно здесь Грибоедов встречал среди гостей будущих героев своей бессмертной комедии. Литературоведы увидели в образе Фамусова черты дядюшки писателя Алексея Фёдоровича Грибоедова, Софья – с большой долей вероятности сестра драматурга, Скалозуб похож на генерала Паскевича, а в образе Чацкого узнают Ивана Якушкина, будущего декабриста. Ну а в главном герое комедии немало и от самого её автора. Интересен и такой факт: уроки танцев в летнюю пору молодёжи здесь преподавал сам Пётр Иогель – будущий персонаж другого классического произведения - «Войны и мира» Л. Н. Толстого.

Идиллия в Хмелите закончилась в 1812 году – Грибоедов начал службу в армии добровольцем – корнетом в гусарском полку и больше сюда не приезжал, а к началу разорения усадьбы первым руку приложил ближайший сподвижник Наполеона – вицекороль Неаполя и Сицилии, маршал Франции Иоахим Мюрат, здесь с войском остановившийся. Во время же отступления французов в усадьбе стоял конный партизанский отряд генерал-майора И. М. Бегичева.

«Горе» мое: жизнь поэта

А. С. Пушкин, который лишь эпизодически встречался с А. С. Грибоедовым, как-то сказал о нем: «Это один из умных людей в России...» И еще одна фраза Пушкина о Грибоедове привлекает внимание: «Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств». Не вдаваясь в разбор всех «могучих обстоятельств», упомянем лишь об одном из них: о происхождении поэта и годе его рождения.

Принято было считать, что Грибоедов родился в 1795 или в 1794 году. Но последними изысканиями исследователей было с большой долей вероятности установлено, что поэт родился в 1790 году в Москве. Тайна рождения тщательно оберегалась потому, что рожден он был вне брака. Кто был его отцом - так и осталось тайной вечной. Кстати, сам Грибоедов, после одного из потрясений, в которое он угодил, принципиально стал писать в формулярах свою истинную дату: рождения - 1790 год. В следственном деле по декабристам Грибоедов опять-таки указал 1790 год. И что особенно важно, этот подлинный год рождения устраняет ранее бытовавшие хронологические нелепости, согласно которым, например, поэт был определен в университет в возрасте одиннадцати лет!

Грибоедов рано проявил свои способности к наукам и к литературе, но первая публикация его появилась в 1809 году в «Вестнике Европы» (В. А. Жуковским была напечатана его «Ода на поединки», которая, кстати, была подписана таинственно: «Г-в»). Стихи хвалили, но Грибоедов свое авторство не раскрывал.

Отечественная война его застала в Москве, и он всю трагедию со сдачей древней столицы французам наблюдал собственными глазами. Примечательной была его встреча со знаменитым Генрихом Штейном, бывшим министром при короле Пруссии. Почувствовав в юноше могучий ум и обширнейшие знания, Штейн попросил его высказаться по поводу шедшей войны, в которой России грозила катастрофа. Грибоедов ответил коротко:

- Еще никто навечно не покорял русских…

Этот ответ произвел сильнейшее впечатление на присутствовавших…

Так случилось, что Грибоедов, стремившийся пойти в действующую армию и сразиться с врагом, так и не смог участвовать в сражениях непосредственно, хотя в ополчение вступил еще в Москве, - после перешел служить в действующую армию. Но различные обстоятельства (тяжелая болезнь, зачисление в резервный полк и др.) не позволили ему принять участие в боевых действиях. Окончание войны он встретил в Брест - Литовске в чине адъютанта командира резервного кавалерийского корпуса. Служить в армии после окончания войны Грибоедов не пожелал и вышел в отставку. Но свое неучастие непосредственно в сражениях страшно переживал. Спустя уже несколько лет, Чаадаев, умевший читать мысли людей, как-то в беседе с Грибоедовым о сочинениях Пушкина спросил:

- Хочешь, я прочту тебе строки, которые тебе ближе всего?

И, не дожидаясь согласия, прочитал:

Увы! Мне не судил таинственный предел

Сражаться за тебя под градом вражьих стрел...

Грибоедов был поражен в самое сердце... смог скрыть своего волнения...

В Петербурге Грибоедов вел весьма насыщенную жизнь. Познакомившись с известным театральным деятелем князем А. А. Шаховским, он перевел для его театра пьесу французского драматурга Крезе де Ленера «Семейная тайна», назвав ее «Молодые супруги». Пьеса была поставлена А. А. Шаховским и имела большой успех. С этого момента имя Грибоедова стало на слуху. В круг его близких знакомых вошли П. А. Катенин, А. А. Жандр, однокашник по университету П. Я. Чаадаев и др.

Грибоедову в это время сопутствовала репутация «отчаянного повесы», счастливого волокиты, гоняющегося даже и за чужими женами... Отчасти так оно и было. Друг Грибоедова С. Н. Бегичев о тех петербургских годах писал так: «Была веселая и разгульная жизнь...» Но нам важно другое свидетельство С. Н. Бегичева, он утверждает в своих воспоминаниях, что «план комедии «Горе от ума» был у него уже в 1816 году в Петербурге и даже написаны были несколько сцен».

Вообще петербургский период был весьма плодотворным для Грибоедова в творческом отношении. Вместе с А. А. Жандром он перевел пьесу французского драматурга Барта «Притворная неверность», которая пользовалась у зрителей Петербурга, Москвы, Орла и других городов большим успехом. Он опубликовал целый ряд критических статей, стихотворений, работал над несколькими переводами и как мы уже отмечали, постепенно вынашивал идею будущей своей гениальной комедии. Но после трагической «дуэли четырех», в результате которой граф А. Завадоский (сын фаворита Екатерины II) убил поручика Шереметева (причиной дуэли была актриса Истомина), на Грибоедова легла тень бесчестия (поэт был секундантом Завадовского и предполагал драться с секундантом Шереметева - Якубовичем; при этом распространилась молва, что сама дуэль между Завадовским и Шереметевым была спровоцирована Грибоедовым), которую он тяжело переживал (Грибоедов, напротив, все сделал, чтобы противники помирились). Вскоре Грибоедов был вызван к графу Нессельроде (поэт служил в ведомстве иностранных дел), который предложил ему выбор: отправиться в Америку или в Персию. Разумеется, все понимали, что это была скрытая форма ссылки. Грибоедов выбрал Персию.

Несколько лет Грибоедов выполнял функции секретаря русской дипломатической миссии в Персии, проявляя высочайший профессионализм и выдержку. Предварительно изучив все материалы, касающиеся Персии, а затем и персидский язык, Грибоедов фактически стал единственным в России знатоком Персии. Наместник Кавказа генерал А. П. Ермолов высоко оценивал достоинства Грибоедова и всячески ему помогал. Поэт, в свою очередь, в высшей степени положительно отзывался о Ермолове, которого персы называли «змеей в розовом кусте». Грибоедов демонстрировал не только высокие качества дипломата (он поставил себе задачей подорвать или снизить влияние Англии в этом регионе и, по возможности, поссорить Иран с Турцией, чтобы не допустить единого мощного мусульманского блока против России, над которым трудились англичане, и эту задачу он блестяще выполнил, несмотря на сильнейшее противодействие англичан, турок и... Нессельроде, который почти открыто выражал интересы Англии: Персия вскоре вступила в войну с Турцией, получив заверение от России, в лице Грибоедова, что она поддержит в этом конфликте Персию), но и проявил дерзкую смелость, сумев вывести из Персии около 200 русских солдат и офицеров, попавших по тем или иным причинам в плен к персам и служивших в их армии. Эта удивительная акция, сопряженная с огромной опасностью, вызвала восхищение у Ермоловаи всего русского офицерства на Кавказе. За обещанную поддержку персам Грибоедов получил от шаха Ирана орден Льва и Солнца. Но это и предрешило дальнейшую судьбу самого Грибоедова: ведомству Нессельроде такой дипломат был не нужен. Отозванный из дипломатической миссии в Иране, он остался служить в Тифлисе (с конца 1821 г.) под покровительством Ермолова, занимаясь теми же персидскими делами.

В Тифлисе Грибоедов сдружился с Кюхельбекером, которому поэт читал черновые варианты «Горя от ума» (тогда комедия имела название «Горе уму») и другие свои сочинения. Кюхельбекер настолько был обворожен талантом и благородством Грибоедова, что сочинил поэму «Ижорский», где главным героем был его любимый друг. Восторженное отношение к Грибоедову Кюхельбекер сохранил на всю жизнь. Вот его краткая характеристика Грибоедова: «Гениальный, набожный, благородный, единственный мой Грибоедов!».

В 1823 году Грибоедов берет отпуск и отправляется сначала в Москву, а затем в Петербург. В Москве он завершает работу над главным своим сочинением, правда, переделав его несколько раз. Именно в Москве поэт в натуре наблюдал героев своей комедии и вносил в текст необходимые поправки. Когда москвичи узнали о содержании комедии, то многие из них были шокированы, «узнав» себя в ее героях. Но героев в комедии было мало, а узнавших себя в них было неисчислимое множество - настолько типы были верны. Это и было главным достоинством комедии.

В Петербурге комедия была воспринята по-разному: одни восторгались, другие возмущались. Цензура, разумеется, наложила на нее запретительный знак, но это не помогло: сочинение распространялось по всей России в списках. С этой комедией Грибоедов вошел в ряд великих русских и мировых драматургов. Гоголь был в восторге от комедии, мнение Пушкина было похвальным: «О стихах я не говорю: половина - должна войти в пословицы». А. А. Бестужев - Марлинский, относившийся к поэту с недоверием (после известной дуэли), прочитав «Горе от ума», писал: «Я проглотил эти отрывки; я трижды перечитал их. Вольность русского разговорного языка, пронзительное остроумие, оригинальность характеров и это благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого проникла в меня до глубины души. «Нет, - сказал я себе, - тот, кто написал эти строки, не может и не мог быть иначе, как самое благородное существо».

Особое значение комедии придавали будущие декабристы, рассматривая ее в русле подготовки к восстанию. Грибоедов очень часто встречается с руководителями будущего путча, посещая собрания, в том числе и тайные у Рылеева. Во второй половине 1825 года Грибоедов совершает поездку в Киев в Крым, где встречается с руководителями Южного союза, т. е. ведет себя так, как будто состоит членом тайного общества. Там же он встречался с Адамом Мицкевичем, выступавшим за независимость Польши. Все как будто бы говорило за то, что Грибоедов является сторонником тех лиц, которые выступали за восстание против царя. Однако, как выяснилось позже, Грибоедов, сочувствуя декабристам в их намерении улучшить жизнь в России, не воспринимал метод их действия, т. е. выступал против вооруженного восстания. «Сто прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России», - заявил Грибоедов, тем самым указывая на оторванность заговорщиков от народа. Тем не менее после восстания он был арестован и несколько месяцев находился под следствием. Но прямых фактов, уличающих Грибоедова, следствие не могло отыскать. Поэт был освобожден и получил повышение по дипломатической службе: с 1827 года он ведает дипломатическими сношениями с Турцией и Персией. Именно в эти годы он проявил себя выдающимся дипломатическим деятелем. Основное внимание ему пришлось сосредоточить на Персии, поскольку персы напали на кавказские территории России. Опасность состояла в том, что мусульманские племена Кавказа стали переходить на сторону шаха. Ермолов не обращал на это никакого внимания, полагаясь исключительно на силу и желая жестоко покарать как персов, так и восставшие племена, Иной позиции придерживался Грибоедов, который считал, что умной работой с кавказскими ханами можно склонить их на свою сторону. Именно так он и делал. Генерал Паскевич, заступивший наместником вместо Ермолова, поддержал Грибоедова. Соединение дипломатических акций с боевыми действиями дало блестящие результаты: вскоре шах вынужден был запросить мир. Туркманчайский трактат 1828 года (10/22 февраля) - блестящее достижение дипломата Грибоедова. Результаты могли быть более значительными, если бы не прямое вмешательство в переговоры: Нессельроде, всячески стремившегося противодействовать действиям Грибоедова - Паскевича. Грибоедов негодовал, но кое в чем ему пришлось уступить (не был присоединен к России большой кусок территории). Историческое значение имеет следующее заявление дипломата Грибоедова на переговорах с персами, когда те стали противиться передаче России Эриванского и Нахичеванского ханств: «При окончании каждой войны, несправедливо начатой с нами, мы отдаляем наши границы и вместе с тем неприятеля, который бы отважился переступить их. Вот отчего в настоящих обстоятельствах требуется уступка областей Эриванской и Нахичеванской. Деньги тоже род оружия, без которого нельзя вести войну. Это не торг, ваше высочество, даже не вознаграждение за понесенные убытки; требуя денег, мы мешаем неприятелю вредить нам на долгое время».

Так уж сложилось в практике русской жизни, что о лучших русских людях самые объективные и самые красочные характеристики писались в органах политического сыска. Так было в ХIХ. Вот какая справка была составлена на Грибоедова в ведомстве А. Х. Бенкендорфа: «Возвышение Грибоедова на степень посланника произвело такой шум в городе, какого не было ни при одном назначении. Все молодое, новое поколение в восторге. Грибоедовым куплены тысячи голосов в пользу правительства. Литераторы, молодые способные чиновники и все умные люди торжествуют. Это победа над предрассудками и рутиною... Должно прибавить, что Грибоедов имеет особый дар привязывать к себе людей своим умом, откровенным, благородным обращением и ясною душою, в которой пылает энтузиазм ко всему великому и благородному. Он имеет толпы обожателей везде, где только жил, и Грибоедовым связаны многие люди между собою. Приобретение сего человека для правительства весьма важно в политическом отношении».

Конечно, в дипломатическом ведомстве Нессельроде думали иначе. Там надеялись, что этот шагающий вперед выдающийся русский государственный деятель непременно сложит голову в Персии... Так же думал и сам Грибоедов... Вот свидетельство Пушкина: «Я расстался с ним в прошлом году в Петербурге перед отъездом его в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия. Я было хотел его успокоить, он мне сказал: «Вы еще не знаете этих людей: вы увидите, что дело дойдет до ножей». Он полагал, что причиной кровопролития будет смерть шаха и междоусобица его семидесяти сыновей. Но престарелый шах еще жив, а пророческие слова Грибоедова сбылись. Он погиб под кинжалами персиян, жертвою невежества и вероломства».

Пушкину пришлось и встретить тело Грибоедова... «На высоком берегу реки: увидел против себя крепость Гергеры, - писал великий поэт о своем путешествии в Арзерум. - Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» - спросил я их. «Из Тегерана». – «Что вы везете?» – «Грибоеда». Это было тело убитого Грибоедова, которое сопровождали в Тифлис…

Совершенное знание того края, где начиналась война, открыло ему новое поприще; он назначен был посланником. Приехав в Грузию, женился он на той, которую любил...

Как ангел

Кахетинская княжна Нино Чавчавадзе была прекрасно образованна: занималась русским и французским языками, пением, танцами. Она была необыкновенно музыкально одарена, легко разучивала и исполняла на фортепьяно самые сложные пьесы. Что - то неуловимо гельское было в её лице, какая-то одухотворённая красота, сразу западавшая в серде. И нрав у этой девочки был ангельский - тихий, кроткий, доверчивый, и «улыбка хороша, как благословение». Именно такой её впервые увидел Грибоедов, когда приехал на Кавказ. Тогда он провёл в Цинандали, в гостеприимном доме Чавчавадзе, несколько месяцев, поразив десятилетнюю Нину и её сестру Екатерину виртуозной игрой на пианино одной рукой: вторая была прострелена на недавней дуэли.

Следующая встреча состоялась спустя несколько лет. Нине четырнадцать, и она также скромна и добра, как ангел. А возмужавший Грибоедов - заслуженный дипломат, переводчик и знаменитый поэт. Он стал другим - сдержаннее, серьёзнее; много рассказывал о пёстрой Персии, учил грациозно держаться в седле и на несколько месяцев стал для прилежной Нины строгим учителем музыки и французского. Чуткое влюблённое сердце девушки как-то сразу уловило, что «господин Сандро» отчаянно одинок. Тогда же Грибоедов стал писать своей ученице полушуточные письма, к которым она относилась очень серьёзно, бережно собирала и, как настоящая романтическая героиня, хранила в дупле старого дерева.

Десять дней счастья

16 июля 1828 года состоялась их новая встреча, решившая участь обоих. Только что назначенный полномочным послом при персидском дворе, весь в орденах и лентах, статский советник Грибоедов явился в Тифлис мрачным мизантропом, отравленным желчью петербургских салонов и терзаемый мрачными предчувствиями о будущем. Он думал найти в Грузии только краткий привал, а нашёл большую любовь. Чёрными бархатными глазами Нины ему неожиданно улыбнулось долгожданное счастье. Ей - неполных шестнадцать, ему - за тридцать.

Чувство, внезапно нахлынувшее на поэта, было удивительно даже для него самого: до этого он без памяти любил только поэзию, а женщин презрительно называл «несносным крикливым полом». И вот - «точно лучом обожгло». Он пламенно признался оторопевшей Нине в своих чувствах и сразу сделал предложение. Княжеская чета Чавчавадзе находилась тогда в Армении, и молодых благословила крёстная мать Нины - добрая Прасковья Николаевна Ахвердова. Тут же написали письмо родителям, и счастливая невеста стала готовиться к свадьбе, а окрылённый жених уехал по делам службы. Его отлучка почему-то затянулась, и Нина не на шутку испугалась, когда узнала, что любимого сразил жестокий приступ малярии.

Наконец, наступил заветный день - 22 августа. Когда в Сионском соборе Тифлиса совершалось таинство венчания, ещё слабый после лихорадки жених покачнулся и уронил кольцо невесты на каменный пол... Нина робко взглянула на него и тут же смахнула невольную слезу: нет, с ним она больше не верит в дурные приметы! Через два дня губернатор Тифлиса дал в честь молодожёнов роскошный званый обед. Вскоре молодые отправились в свадебное путешествие по Кахетии. Здесь, в Бодбийском монастыре, у мощей небесной покровительницы новобрачной равноапостольной Нины, отслужили благодарственный молебен. В родовом поместье Цинандали распили за здоровье молодых лучшее вино 16-летней выдержки, заложенное в день рождения Нины. Здесь судьба подарила им десять дней безоблачного, как небо Кахетии, счастья.

Расставаться пора

Время отъезда Грибоедова к месту службы неумолимо приближалось. В начале сентября большой караван с посольством отправился в Персию. Нина последовала за мужем. Это было незабываемое путешествие! Шатры, привалы, шёлковые рассветы и бархатные закаты... В древних храмах русское посольство приветствовали молитвенным пением и колокольным звоном... В Эривани князь Александр Чавчавадзе и его жена Саломия наконец-то смогли обнять молодого зятя и благословить дочь, уже ожидавшую наследника.

9 декабря Нина и Александр расстались. Как оказалось, навсегда. Он отправился в столицу Персии на представление шаху, она осталась ждать в приграничном Тавризе. И каждый день - письма, письма, письма... Теперь только в них вся жизнь. Он прислал жене из Тегерана чудесный инкрустированный чернильный прибор с гравировкой: «Пиши мне чаще, мой ангел Нинули. Навеки твой, А. Г.» К сожалению, практически вся переписка Грибоедовых утрачена. Осталось только одно письмо Александра Сергеевича молодой жене:

«Душенька, бесценный друг мой, грустно без тебя, как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя - и тоска исчезала. Теперь - чем далее от тебя, тем хуже. Потерпим ещё несколько, ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы нам после того никогда более не разлучаться... Скоро и искренне мы с тобой сошлись и навек... Прощай, Ниночка, ангельчик мой».

Он тяготился своей раскиданной по разным городам и странам жизнью, мечтал выйти в отставку и поселиться в Алазанском раю, воспитывая детей и слушая любимые задумчивые «утренние песни грузинцев».

Цена крови

Грибоедов ехал в Тегеран с тяжёлым сердцем. Он не без основания считал персидского наследника Аббаса-мирзу своим личным врагом и знал, что выгодного для России Туркманчайского мира, заключённого несколько месяцев назад, ему не простят. Персы прозвали русского посла «сахгиром» («жестокое сердце), потому что он «был человеком бесстрашным, очень смелым, честным, прямым и в высшей степени преданным своему Отечеству и государству. Никакими подкупами, никакой лестью нельзя было отклонить его от прямого пути... Он как герой защищал права и интересы русскоподданных и находившихся под покровительством России. Эти свойства и качества Грибоедова не нравились сановникам персидского правительства. Они постоянно злоумышляли против него, всячески старались оклеветать и обвинить в чём-нибудь, чтобы выжить из Персии».

Злые языки и лживые перья сделали свое чёрное дело. 30 января 1829 года подстрекаемая фанатиками вооруженная толпа напала на русскую миссию. Ни персидские стражники, ни русские казаки не смогли сдержать её напор. Иранские друзья попытались вывести посла через подземный ход, но не успели. Грибоедов с обнажённой саблей в руке вышел навстречу неприятелю и принял смерть посреди неравного боя. Разъярённая толпа разгромила и разграбила посольство, убив 37 русских и около 80 местных жителей. Ещё три дня обезумевшая чернь таскала по улицам Тегерана обезображеное тело русского дипломата, которого потом смогли опознать только по простреленному на дуэли пальцу.

Когда страсти немного улеглись, в Петербург отправились послы с извинительными письмами русскому царю от персидского правителя и принца Аббаса-мирзы. В знак примирения императору Николаю I был вручён огромный Жёлтый алмаз «Шах», камень династии Великих Моголов, грани которого были испещрены причудливой арабской вязью, - цена крови русского дипломата Александра Сергеевича Грибоедова.

Кслову

Один из самых уникальных экспонатов коллекции Алмазного фонда Московского Кремля - бриллиант «Шах». В стародавние времена этот драгоценный камень массой почти в 90 карат украшал трон индийских Великих Моголов. По легенде, сокровище привёз в Петербург и преподнёс императору Николаю I в качестве «выкупа за кровь» Александра Грибоедова и разгрома всей дипломатической миссии персидский принц Хосрев-Мирза, сын наследника престола Аббаса-Мирзы. Получая щедрый дар, государь якобы произнёс: «Я предаю вечному забвению злополучное тегеранское происшествие!» Заодно персидскому шаху был прощён долг - контрибуция в 4 миллиона рублей серебром, за возврат которой так ратовал погибший вазир-мухтар.

Незабвенный

Встревоженная Нина долго и напрасно ждала известий от мужа. От неё скрыли правду и уговорили вернуться в Грузию. Однажды в Тифлисе кто-то случайно проговорился о разгроме русской миссии... В тот же час у Нины начались преждевременные роды. Недоношенный ребёнок, окрещённый Александром, почти сразу умер. Так в один день несчастная женщина потеряла и мужа, и сына. С того чёрного дня она больше никогда не снимала траур.

Александра Грибоедова отпевали в Сионском соборе, всего через год после венчания. Все думали, что молодая вдова потеряла смысл жизни. Нет, у её жизни появился новый смысл - навсегда сохранить память о любимом муже и великом человеке.

Грибоедов завещал похоронить себя в центре Тифлиса на горе Мтацминда, он очень любил это место: отсюда открывался сказочно красивый вид на древний город. Но этому воспротивились в грузинских верхах, заявив, что Грибоедов иностранец. Если бы не заступничество губернатора Кавказа, благородного генерала Ивана Фёдоровича Паскевича, одинокая вдова не смогла бы противостоять чёрствости чиновников.

Вскоре Нина Александровна задумала установить над могилой мужа прекрасный мраморный мавзолей и за собственный счёт восстановить древнюю мтацминдскую церковь Святого Давида. Но вновь натолкнулась на каменную стену непонимания чиновников и духовенства. В 1833 году после долгих мытарств ей, наконец, удалось поставить над могилой мужа большой памятник, проект которого она разработала сама: на каменном постаменте склонилась фигура рыдающей женщины, обхватившей руками крест. «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя? Незабвенному. Его Нина», - эти слова были высечены не только на камне, они зарубцевались на её сердце.

Жизнь как жертва

Нина Александровна Грибоедова каждый день поднималась на Святую гору к могиле мужа и Божиему храму. Вера и верность давали ей силы для новой жизни. Она всегда ходила в чёрном, но никого не смущала своим скорбным ликом, была приветлива, весела, посещала званые вечера, сопровождала отца и сестру на приёмах и балах, с удовольствием играла на фортепьяно.

И всё-таки кроткая Нина стала другой: после гибели мужа ясно проявились твёрдость духа и непреклонность её характера. Благодаря её энергичным усилиям был сохранён архив Грибоедова: Нина Александровна сама тщательно разбирала его бумаги. Она стойко защищала память мужа от нападок недоброжелателей. Благодаря её настойчивости, император снял запрет с публикации «Горя от ума»: хлёсткая комедия наконец-то увидела свет.

Все свои личные средства вдова Грибоедова тратила на помощь бедным и несчастным. С той высоты, на которую её подняла любовь, она увидела много человеческого горя и страданий. Когда на окраине Тифлиса построили спичечную фабрику, то из-за нарушения технологии от отравления серой погибло десять человек. Нина Александровна немедленно взяла на себя хлопоты по прекращению опасного производства. На месте закрытой фабрики была построена детская больница, существующая до сих пор. Когда её племянники попали в плен к Шамилю, она, не колеблясь, отдала за их выкуп все свои сбережения. Нина подняла на ноги всех тифлисских врачей, но спасла от смерти тяжело больную дочь своего брата Давида. Авторитет вдовы Грибоедова в Грузии был так велик, что к ней обращались за помощью в примирении враждующих. Ни одного дня Нина Александровна не прожила только для себя, ради пользы людям она жертвовала всем: деньгами, временем, душевными и телесными силами.

Черный лебедь

В 1837 году Нину Александровну Грибоедову навестил Михаил Юрьевич Лермонтов. Он был поражён историей их семьи и собрался написать «роман из кавказской жизни». На прощание Нина Александровна подарила восхищённому поэту кинжал из фамильной коллекции, а он посвятил ей стихотворение.

Во всей Грузии не было женщины более кроткой и добродетельной, чем Нина Грибоедова. По воспоминаниям современникона «вся была преисполнена любовью», для многих людей стала настоящим идеалом женщины: её любили, к ней сватались. Но строгая Нина сохранила лебединую верность единственному мужу.

В 1856 году Нину Александровну вместе с сестрой Екатериной Дадиани, правительницей Мегрелии, пригласили в Россию на коронацию императора Александра II. Здесь она смогла осуществить свое давнее желание - увидеть «Горе от ума» на сцене. 19 сентября в Малом театре состоялась специальная постановка бессмертной комедии для дорогой гостьи. После окончания спектакля актёры и зрители устроили вдове гениального писателя долгую восторженную овацию…

Через год в Тифлисе разгорелась страшная эпидемия холеры. Нина Александров на вызвавшаяся помогать в лазарете, отказалась покинуть заражённый город. Выхаживая больных, она заразилась сама. Чтобы не передать инфекцию, никого к себе не подпускала. Она скончалась на рассвете 28 июня 1857 года и была похоронена рядом с мужем.

Образ прекрасного верного лебедя редкого чёрного цвета невольно рисуется в воображении, когда речь заходит о вдове русского поэта и дипломата Нине Александровне Грибоедовой. Она прожила с мужем всего три месяца, а потом почти тридцать лет ждала встречи с ним в том благословенном мире, где «нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная».

Письмо Нине Грибоедовой

Сочельник. 24 декабря 1828. Казбин

Душенька. Завтра мы отправляемся в Тейран, до которого отсюда четыре дни езды. Вчера я к тебе писал с нашим одним подданным, но потом расчел, что он не доедет до тебя прежде двенадцати дней, также к m me Macdonald, вы вместе получите мои конверты. Бесценный друг мой, жаль мне тебя, грустно без тебя как нельзя больше. Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два, неделя - и тоска исчезала, теперь, чем далее от тебя, тем хуже. Потерпим еще несколько, ангел мой, и будем молиться богу, чтобы нам после того никогда более не разлучаться.

Пленные здесь меня с ума свели. Одних не выдают, другие сами не хотят возвратиться. Для них я здесь даром прожил, и совершенно даром.

Дом у нас великолепный и холодный, каминов нет, и от мангалов у наших у всех головы переболели. Вчера меня угощал здешний визирь, Мирза Неби, брат его женился на дочери здешнего Шахзады, и свадебный пир продолжается четырнадцать дней, на огромном дворе несколько комнат, в которых угощение, лакомство, ужин, весь двор покрыт обширнейшим полотняным навесом, вроде палатки, и богато освещен, в середине театр, разные представления, как те, которые мы с тобою видели в Табризе, кругом гостей человек до пятисот, сам молодой ко мне являлся в богатом убранстве. Однако, душка, свадьба наша была веселее, хотя ты не шахзадинская дочь, и я незнатный человек. Помнишь, друг мой неоцененный, как я за тебя сватался, без посредников, тут не было третьего. Помнишь, как я тебя в первый раз поцеловал, скоро и искренно мы с тобою сошлись, и навеки. Помнишь первый вечер, как маминька твоя и бабушка и Прасковья Николаевна сидели на крыльце, а мы с тобою в глубине окошка, как я тебя прижимал, а ты, душка, раскраснелась, я учил тебя как надобно целоваться крепче и крепче. А как я потом воротился из лагеря, заболел, и ты у меня бывала. Душка!..

Когда я к тебе ворочусь! Знаешь, как мне за тебя страшно, все мне кажется, что опять с тобою то же случится, как за две недели перед моим отъездом. Только и надежды, что на Дереджану, она чутко спит по но чам, и от тебя не будет отходить. Поцелуй ее, душка, и Филиппу и Захарию скажи, что я их по твоему письму благодарю. Коли ты будешь ими довольна, то я буду уметь и их сделать довольными.

Давиче осматривал здешний город, богатые мечети, базар, караван сарай, но все в развалинах, как вообще здешнее государство. На будущий год, вероятно, мы эти места вместе будем проезжать, и тогда все мне покажется в лучшем виде.

Прощай, Ниночка, ангельчик мой. Теперь 9 часов вечера, ты, верно, спать ложишься, а у меня уже пятая ночь, как вовсе бессонница. Доктор говорит - от кофию. А я думаю, - совсем от другой причины. Двор, в котором свадьбу справляют, недалек от моей спальной, поют, шумят, и мне не только не противно, а даже кстати, по крайней мере не чувствую себя совсем одиноким. Прощай, бесценный друг мой, еще раз, поклонись Агалобеку, Монтису и прочим. Целую тебя в губки, в грудку, ручки, ножки и всю тебя от головы до ног. Грустно.

Весь твой

А. Гр.

Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны...».

Как бы откликаясь на призыв Пушкина, лучший друг Грибоедова Степан Бегичев написал воспоминания о великом поэте. В них есть такие замечательные слова: «Сколько сведений он имел по всем предметам!!! Как увлекателен и одушевлен он был, когда открывал мне, так сказать, нараспашку свои мечты и тайны будущих своих творений, или когда разбирал творения гениальных поэтов!.. Он был в полном смысле христианином и однажды сказал мне, что ему давно входит в голову мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование; я улыбнулся и отвечал: «Бред поэта, любезный друг!» «Ты смеешься, - сказал он, - но ты не имеешь понятия о восприимчивости и пламенном воображении азиатцев! Магомет успел, отчего же я не успею?» И. тут заговорил он таким вдохновенным языком, что я начинал верить возможности осуществить эту мысль... Он был хорошим сыном, хорошим братом, верным другом и всегда по сердцу готовым на помощь ближнему».

Но какая трудная у него была жизнь! И перед самой смертью Грибоедов писал: «Нет! Уже не испытать мне на том свете гнева Господня! Я и здесь вкушаю довременно все прелести тьмы кромешной...»

Грибоедов в воспоминаниях современников

А. С. Пушкиниз«ПутешествиявАрзрумвовремяпохода1829года»

...Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году. Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, - все в нем было необыкновенно привлекательно. Рожденный с честолюбием, равным его дарованиям, долго был он опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставалась некоторое время в подозрении. Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, когда случалось им говорить о нем, как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одной егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в «Московском телеграфе». Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит и наш голос.

Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств. Он почувствовал необходимость расчесться единожды навсегда с своею молодостию и круто поворотить свою жизнь. Он простился с Петербургом и с праздной рассеянностию, уехал в Грузию, где пробыл осемь лет в уединенных, неусыпных занятиях. Возвращение его в Москву в 1824 году было переворотом в его судьбе и началом беспрерывных успехов. Его рукописная комедия «Горе от ума» произвела неописанное действие и вдруг поставила его наряду с первыми нашими поэтами. Несколько времени потом совершенное знание того края, где начиналась война, открыло ему новое поприще; он назначен был посланником. Приехав в Грузию, женился он на той, которую любил... Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна.

Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны...

А. А. Бестужев.ЗнакомствомоесА. С. Грибоедовым

<...> Вскоре после ужасного наводнения в Петербурге Ф. В. Булгарин, у которого сидел я, дал мне прочесть несколько отрывков из грибоедовской комедии «Горе от ума». <...>

Я проглотил эти отрывки; я трижды перечитал их. Вольность русского разговорного языка, пронзительное остроумие, оригинальность характеров и это благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого проникла в меня до глубины души. «Нет, - сказал я самому себе, - тот, кто написал эти строки, не может и не мог быть иначе, как самое благородное существо». Взял шляпу и поскакал к Грибоедову.

- Дома ли?

- У себя-с.

Вхожу в кабинет его. Он был одет не подомашнему, кажется, куда-то собирался

- Александр Сергеевич, я приехал просить вашего знакомства. Я бы давно это сделал, если б не был предубежден против вас... Все наветы, однако ж, упали пред немногими стихами вашей комедии. Сердце, которое диктовало их, не могло быть тускло и холодно.

Я подал руку, и он, дружески сжимая ее, сказал:

- Очень рад вам, очень рад! Так должны знакомиться люди, которые поняли друг друга, В ответ на искренность вашу заплачу тоже признанием... не все мои друзья были вашими; притом и холодность ваша при первой встрече, какая-то осторожность в речах отбили у меня охоту быть с вами накоротке. После меня разуверили в этом, и теперь объяснилось остальное. Очень рад, что я ошибся.

После нескольких слов о потопе, который проник и в его квартиру, я встал.

- Вы собирались куда-то ехать, Александр Сергеевич, не задерживаю вас.

- Признаться, хотел было ехать на обед; но, пожалуйста, останьтесь и будьте уверены, что для меня приятнее потолковать о словесности, чем скучать за столом. Вы, верно, уже обедали (было около пяти часов), а мне нередко случается позабывать за книгою обед и ужин.

- К несчастию, я не книга, Александр Сергеевич, - сказал я, шутя.

- И слава Богу! Человек-книга никуда не годится.

Не желая, однако ж, воспользоваться его снисходительностью, я раскланялся и просил его «Горе от ума» для прочтения.

- Она у меня ходит по рукам; но лучше всего приезжайте завтра ко мне на новоселье обедать к П.Н.Ч.? <...>

Я дал слово, и мы расстались.

Разумеется, я не замедлил на другой день явиться по приглашению. Обед был без чинов и весьма весел. С полдюжины любителей, человека четыре литераторов составляли общество. Часов в шесть началось чтение. Грибоедов был отличный чтец. Без фарсов, без подделок он умел дать разнообразие каждому лицу и оттенять каждое счастливое выражение.

Я был в восхищении. Некоторые из любителей кричали «прелесть, неподражаемо!».

Чтение кончилось, и все обступили автора с поздравлениями и комплиментами, которые принимал он очень сухо. Видно было, что он взялся читать не для жатвы похвал, а только чтоб отделаться от неотступных просьб любопытных. Я только сжал ему руку, и он отвечал мне тем же. С этих пор мы были уже нечужды друг другу и тем чаще я мог быть с ним.

Обладая всеми светскими выгодами, Грибоедов не любил света, не любил пустых визитов или чинных обедов, ни блестящих праздников так называемого лучшего общества. Узы ничтожных приличий были ему несносны потому даже, что они узы. Он не мог и не хотел скрывать насмешки над подслащенною и самодовольною глупостью, ни презрения к низкой искательности, ни негодования при виде счастливого порока. Кровь сердца всегда играла у него на лице. Никто не похвалится его лестью; никто не дерзнет сказать, будто слышал от него неправду. Он мог сам обманываться, но обманывать - никогда. Твердость, с которою он отличал порочные привычки, несмотря на знатность особы, показалась бы иным катоновскою суровостью, даже дерзостью: но так как видно было при этом, что он хотел только извинить, а не уколоть, то нравоучение его, если не производило исправления, по крайней мере, не возбуждало и гнева...

П. А. Каратыгин.МоезнакомствосАлександромСергеевичемГрибоедовым

В 1824 году появилась в рукописи бессмертная комедия Грибоедова. В печати были тогда только две или три сцены из нее, помещенные в альманахе под названием «Русская Талия», изданном Булгариным; но вся комедия была в то время запрещенным плодом... Мы с Григорьевым предложили Александру Сергеевичу разыграть «Горе от ума» на нашем школьном театре, и он был в восхищении от нашего предложения... Большого труда нам стоило упросить доброго инспектора Бока дозволить и воспитанницам принять участие в этом спектакле... наконец он согласился, и мы живо принялись за дело; в несколько дней расписали роли, в неделю их выучили, и дело пошло на лад. [Вот фамилии воспитанников и воспитанниц, которые должны были участвовать в комедии: Григорьев - Чацкого, Чайчиков - Фамусова, я - Репетилова, Экунин - Скалозуба, Софью - Прилуцкая, Лизу - Лебедева (впоследствии она вышла замуж за танцора Шелихова), Хлестову - Ковалева (теперь она классная дама в театральном училище), остальных не помню... Но чуть ли только мы вдвоем с Ковалевой изо всего этого персонала и уцелели на нашей жизненной сцене. (Примеч. П.А.Каратыгина.)]

Сам Грибоедов приезжал к нам на репетиции и очень усердно учил нас... Надо было видеть, с каким простодушным удовольствием он потирал себе руки, видя свое «Горе от ума» на нашем ребяческом театре!.. Хотя, конечно, мы откалывали его бессмертную комедию с горем пополам, но он был очень доволен нами, а мы были в восторге, что могли угодить ему. На одну из репетиций он привел с собою А. Бестужева и В. Кюхельбекера - и те тоже нас похваливали... Наконец комедия была уже совсем приготовлена, на следующий день назначен был спектакль... но, увы! все наши хлопоты и надежды лопнули, как мыльный пузырь! Накануне самого представления, во время последней репетиции, является к нам инспектор Бок и объявляет нам грозный фирман графа Милорадовича (который имел тогда главное начальство над императорскими театрами и которому кто-то донес об наших затеях), чтобы мы не смели так либеральничать и что пьесу, не одобренную цензурой, нельзя позволить играть в театральном училище. Все мы повесили носы от этого неожиданного известия, и пришлось нам, горемычным, повторить два стиха из запрещенной комедии:

Ни беспокойства, ни сомненья,

А горе ждет из-за угла!

Мы с Григорьевым отправились тотчас же к Грибоедову с этим роковым известием, что, конечно, его сильно огорчило. Итак, поэту не суждено было видеть на сцене (даже и в таком горемычном исполнении, как наше) своей бессмертной комедии.

В этот период времени Грибоедов часто бывал у нас в доме, а мы с братом, Васильем Андреевичем, еще чаще посещали его... Кроме его остроумной беседы, любил я слушать его великолепную игру на фортепьяно... сядет он, бывало, к нему и начнет фантазировать... сколько было тут вкуса, силы, дивной мелодии! Он был отличный пианист и большой знаток музыки: Моцарт, Бетховен, Гайдн и Вебер были его любимые композиторы. Однажды я сказал ему: «Ах, Александр Сергеевич, сколько Бог дал вам талантов: вы поэт, музыкант, были лихой кавалерист, и, наконец, отличный лингвист!» (он, кроме пяти европейских языков, основательно знал персидский и арабский языки). Он улыбнулся, взглянул на меня умными своими глазами из-под очков и отвечал мне: «Поверь мне, Петруша, у кого много талантов, у того нет ни одного настоящего». Он был скромен и снисходителен в кругу друзей, но сильно вспыльчив, заносчив и раздражителен, когда встречал людей не по душе... Вот один из таких эпизодов: когда Грибоедов привез в Петербург свою комедию, Николай Иванович Хмельницкий просил его прочесть ее у него на дому; Грибоедов согласился. По этому случаю Хмельницкий сделал обед, на который, кроме Грибоедова, пригласил несколько литераторов и артистов, в числе последних были: Сосницкий, мой брат и я. <...> В числе гостей был тут некто Василий Михайлович Федоров, сочинитель драмы «Лиза, или Торжество благодарности» и других давно уже забытых пьес... Он был человек очень добрый, простой, но имел претензию на остроумие... Физиономия ли его не понравилась Грибоедову или, может быть, старый шутник пересолил за обедом, рассказывая неостроумные анекдоты, только хозяину и его гостям пришлось быть свидетелями довольно неприятной сцены... Покуда Грибоедов закуривал свою сигару, Федоров, подойдя к столу, взял комедию (которая была переписана довольно разгонисто), покачал ее на руке и, с простодушной улыбкой, сказал: «Ого! какая полновесная!.. Это стоит моей Лизы». Грибоедов посмотрел на него из-под очков и отвечал ему сквозь зубы: «Я пошлостей не пишу». Такой неожиданный ответ, разумеется, огорошил Федорова, и он, стараясь показать, что принимает этот резкий ответ за шутку, улыбнулся и тут же поторопился прибавить: «Никто в этом не сомневается, Александр Сергеевич; я не только не хотел обидеть вас сравнением со мной, но, право, готов первый смеяться над своими произведениями». - «Да, над собой-то вы можете смеяться, сколько вам угодно, а я над собой - никому не позволю...» - «Помилуйте, я говорил не о достоинстве наших пьес, а только о числе листов». - «Достоинств моей комедии вы еще не можете знать, а достоинства ваших пьес всем давно известны». - «Право, вы напрасно это говорите, я повторяю, что вовсе не думал вас обидеть...».

Хозяин от этих шпилек был как на иголках и, желая шуткой как-нибудь замять размолвку, которая принимала нешуточный характер, взял за плечи Федорова и, смеясь, сказал ему: «Мы за наказание посадим вас в задний ряд кресел...».

Грибоедов между тем, ходя по гостиной с сигарой, отвечал Хмельницкому: «Вы можете его посадить куда вам угодно, только я, при нем, своей комедии читать не стану...» Федоров покраснел до ушей и походил в эту минуту на школьника, который силится схватить ежа - и где его ни тронет, везде уколется... Очевидно, что хозяин был поставлен в самое щекотливое положение между своими гостями, не зная, чью сторону принять, и всеми силами старался как-нибудь потушить эту вздорную ссору, но Грибоедов был непреклонен и ни за что не соглашался при Федорове начать чтение... Нечего было делать... бедный автор добродетельной Лизы взял шляпу и, подойдя к Грибоедову, сказал: «Очень жаль, Александр Сергеевич, что моя невинная шутка была причиной такой неприятной сцены... и я, чтоб не лишать хозяина и его почтенных гостей удовольствия слышать вашу комедию, ухожу отсюда...» Грибоедов с жестоким хладнокровием отвечал ему на это: «Счастливого пути!» Федоров скрылся... Итак, драматургу, из-за своей несчастной драмы, пришлось сыграть комическую роль, а комик чуть не разыграл драмы из-за своей комедии.

При уходе Федорова чтение началось - и нужно ли говорить, какой эффект произвела эта комедия на слушателей!

Здесь, для контраста, приведу другой случай из домашней жизни покойного Александра Сергеевича. Был у него камердинер, крепостной его человек, который с малолетства находился при нем для прислуги; он вместе с ним вырос и был при нем безотлучно во всех его путешествиях. Грибоедов его очень любил и даже баловал, вследствие чего слуга зачастую фамильярничал со своим господином. По какому-то странному случаю этот слуга назывался Александром Грибовым, и Грибоедов часто называл его тезкой. Однажды Александр Сергеевич ушел в гости на целый день. Грибов, по уходе его, запер квартиру на ключ и сам тоже куда-то направился... Часу во втором ночи Грибоедов воротился домой; звонит, стучит - дверей не отворяют... он еще сильнее - нет ответа. Помучившись напрасно с четверть часа, он отправился ночевать к своему приятелю Андрею Андреевичу Жандру, который жил тогда недалеко от него.

На другой день Грибоедов приходит домой; Грибов встречает его как ни в чем ни бывало.

- Сашка! куда ты вчера уходил? - спрашивает Грибоедов.

- В гости ходил... - отвечает Сашка.

- Ноя во втором часу воротился, и тебя здесь не было.

- А почем же я знал, что вы так рано вернетесь? - возражает он таким тоном, как будто вся вина была на стороне барина, а не слуги.

- А ты в котором часу пришел домой?

- Ровно в три часа.

- Да, - сказал Грибоедов, - ты прав, ты точно, в таком случае, не мог мне отворить дверей.

Несколько дней спустя Грибоедов сидел вечером в своем кабинете и что-то писал... Александр пришел к нему и спрашивает его:

- А что, Александр Сергеевич, вы не уйдете сегодня со двора?

- А тебе зачем?

- Да мне бы нужно сходить часа на два или на три в гости.

- Ну, ступай, я останусь дома

Грибов расфрантился, надел новый фрак и отправился... Только что он за ворота, Грибоедов снимает халат, оделся, запер квартиру, взял ключ с собою и ушел опять ночевать к Жандру. Время было летнее; Грибов воротился часу в первом... звонит, стучит, двери не отворяются... Грибов видит, что дело плохо, стало быть, барин надул его... Уйти ночевать куда-нибудь нельзя, неравно барин вернется ночью. Нечего было делать; ложится он на полу, около самых дверей, и засыпает богатырским сном. Рано поутру Грибоедов воротился домой и видит, что его тезка, как верный пес, растянулся у дверей своего господина. Он разбудил его и, потирая руки, самодовольно говорит ему: «А? Что?.. Франтсобака, каково я тебя пришколил... славно отомстил тебе! Вот если б у меня не было поблизости знакомого, и мне бы пришлось на прошлой неделе так же ночевать, по твоей милости!» Грибов вскочил, как встрепанный, и, потягиваясь, сказал ему: «Куда как остроумно придумали!.. есть чем хвастать».

<...> Впоследствии этот самый Грибов был вместе со своим господином в Тегеране и в 1829 году, во время кровавой катастрофы, как мне рассказывали, был изрублен вместе с ним.

Известно, что Грибоедов в 1826 году был вытребован из Тифлиса Следственной комиссией по делу 14 декабря; его подозревали также прикосновенным к заговору; он был с фельдегерем привезен в Петербург и содержался несколько дней под арестом в Главном штабе. Вскоре, однако, он был освобожден, потому что никаких улик против него не оказалось. Я помню его экспромт, сказанный им по поводу этого ареста... вот он:

По духу времени и вкусу,

Он ненавидел слово: раб...

За что посажен в Главный штаб

И там притянут к Иисусу!

В начале весны, в 1828 году, незадолго до своего отъезда в Тегеран, Александр Сергеевич зашел ко мне. <...> Мы с женою поздравляли его с царскою милостью, и с блестящей карьерой (он тогда только что был назначен посланником и полномочным министром при персидском дворе). На наше радушное приветствие он отвечал как-то грустно, точно предчувствие щемило его вещее сердце. «Бог с ними, с этими почестями! - говорил он.- Мне бы только устроить и обеспечить мою старушку-мать, а там я бы опять вернулся сюда... дайте мне мое свободное время, мое перо и чернильницу, больше мне ничего не надо»! <...> Грустно было на этот раз наше прощание с ним... Не прошло и году после нашей разлуки, как его не стало: он погиб в Тегеране 30 января 1829 года.

Горе от ума (1823-1824): 200 лет произведению

Дом как мир: грибоедовская Москва

Оставив Москву после окончания университета, Грибоедов редко возвращался в нее. В 1818 году по пути в Персию он увидел родной город в двойном свете, ностальгическим и трезвым, взглядом: воспоминания о детстве столкнулись с новой реальностью. «В Москве всё не по мне. Праздность, роскошь, не сопряженные ни с малейшим чувством к чему-нибудь хорошему. Прежде там любили музыку, нынче она в пренебрежении; ни в ком нет любви к чему-нибудь изящному, а притом «несть пророк без чести, токмо в отечестве своем, в сродстве и в дому своем». Отечество, сродство и дом мой в Москве. Все тамошние помнят во мне Сашу, милого ребенка, который теперь вырос, много повесничал, наконец становится к чему-то годен, определен в миссию и может со временем попасть в статские советники, а больше во мне ничего видеть не хотят» (С. Н. Бегичеву, 18 сентября 1818 г.). Тем не менее в «Горе от ума» Грибоедов стал и бытописателем, сатириком, и поэтом Москвы.

Драма, как известно, строится на развертывании действия в монологах и диалогах. Черты внешнего мира, элементы хронотопа, появляются здесь эпизодически, в ремарках и разговорах персонажей. Однако комедия Грибоедова и в данном отношении уникальна. Образ Москвы проявляется в ней «весомо, грубо зримо», в общих чертах и конкретных подробностях.

Заставочные ремарки дают общее представление о фамусовском доме, который часто представляют дворцом, но на самом деле это скорее особняк барина - чиновника средней руки, к тому же стесненного в средствах.

«Гостиная, в ней большие часы; справа дверь в спальню Софии» (д. 1). В этой гостиной развертываются первые три действия, однако за счет других деталей атмосфера ее меняется: «Все двери настежь, кроме спальни к Софии. В перспективе раскрывается ряд освещенных комнат» (д. 3).

В четвертом действии, после окончания бала, действие перемещается в другое место, к выходу: «У Фамусова в доме парадные сени; большая лестница из второго жилья, к которой примыкают многие побочные из антресолей; внизу справа (от действующих лиц) выход на крыльцо и швейцарская ложа; слева, на одном же плане, комната Молчалина».

В репликах пространство фамусовского дома конкретизируется. Хлестова называет молчалинскую комнату «чуланчиком» (д. 4, явл. 8). Упоминание о совместной игре Молчалина и Софьи на фортепьяно, напротив, позволяет понять, что ее покои состоят из двух комнат: инструмент не мог стоять прямо в спальне.

В комедии названы также кабинет Фамусова и портретная (зал, где висят портреты предков). Дом делится на две части: мужскую и женскую («А! знать, ко мне пошел в другую половину»). На ночь окна дома изнутри запираются ставнями («Ну что бы ставни им отнять»).

Даже людей другой эпохи, которые помнили атмосферу подобного барского дома, она провоцировала на воспоминания. Знаменитый режиссер К. С. Станиславский, игравший Фамусова в спектакле Московского художественного театра (1906, 1914), достраивал пространство грибоедовской пьесы в воображении: «Чтобы подробнее рассмотреть жизнь дома, можно приотворить дверь той или другой комнаты и проникнуть в одну из половин дома, хотя бы, например, в столовую и прилегающие к ней службы: в коридор, в буфет, в кухню, на лестницу и проч. Жизнь этой половины дома в обеденное время напоминает растревоженный муравейник. Видишь, как босые девки, сняв обувь, чтобы не замарать барского пола, шныряют по всем направлениям с блюдами и посудой. Видишь оживший костюм буфетчика без лица, важно принимающего от буфетного мужика кушанья, пробующего их со всеми приемами гастронома, прежде чем подавать блюда господам. Видишь ожившие костюмы лакеев и кухонных мужиков, шмыгающих по коридору, по лестнице. Кое-кто из них обнимает ради любовной шутки встречающихся по пути девок. А после обеда все затихает, и видишь, как все ходят на цыпочках, так как барин спит, да так, что его богатырский храп раздается по всему коридору. <...> Потом, когда стемнеет, видишь в конце длинной анфилады комнат светящуюся точку, которая перелетает с места на место, точно блуждающий огонек. Это зажигают лампы. Тусклые огоньки карселей «старинных ламп» загораются там и сям по всем комнатам, и создается приятный полумрак. <...> Потом воцаряется ночная тишина; слышишь, как шлепают туфли по коридору. Наконец, кто-то в последний раз мелькнет, скрывается в темноте, и все затихает. Только издали с улицы доносится стук сторожа, скрип запоздавших дрожек да заунывный окрик часовых: «Слушай!.. послуши-вай!.. посматри-вай!..» ‚ (К. С. Станиславский. Работа над ролью. «Горе от ума»).

Жизнь за стенами фамусовского дома тоже представлена в конкретных деталях. Чацкий иронизирует по поводу аристократического Английского клоба. Фамусов упоминает Кузнецкий мост, место французских модных лавок, привлекавших модниц и разорявших отцов и мужей. Скалозуб косноязычно говорит о московских расстояниях, из-за которых древнюю столицу называли большой деревней («Дистанции огромного размера»).

Но главное даже не в самих деталях хронотопа. Через образы постоянных жителей. гостей, знакомых фамусовского дома: Грибоедов дает представление о всей Москве, в которой наиболее отчетливо проявляются закономерности русской жизни накануне одного из самых значительных исторических переломов ХIХ века.

Время действия комедии определяется достаточно четко. Очевидно, что это десятилетие между окончанием Отечественной войны и восстанием декабристов. Это отстроившаяся после московского пожара («Пожар способствовал ей много украшенью»), но сохраняющая свои традиции новая старая столица («Дома новы, да предрассудки стары»).

Хронологические рамки «Горя от ума», однако, можно одновременно и сузить, и расширить.

В финале Фамусов угрожает отправить слуг «на поселенье», но такая ссылка, как заметили исследователи, с 1802-го до 1823 года была запрещена. Эта деталь позволяет отнести действие пьесы к зиме 1823-1824 годов, то есть календарь пьесы практически совпадает с работой над комедией.

Однако это узкое календарное время - один зимний день вполне определенного года - художественно расширяется до изображения в комедии целой исторической эпохи, о чем хорошо сказал И. А. Гончаров: «Как картина, она, без сомнения, громадна. Полотно ее захватывает длинный период русской жизни - от Екатерины до императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее дух, исторический момент и нравы. <...> В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного постороннего, лишнего штриха и звука, - зритель и читатель чувствуют себя и теперь, в нашу эпоху, среди живых людей. И общее и детали, все это не сочинено, а так целиком взято из московских гостиных и перенесено в книгу и на сцену, со всей теплотой и со всем «особым отпечатком» Москвы, - от Фамусова до мелких штрихов, до князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которых картина была бы не полна» («Мильон терзаний»).

А причина выбора барской Москвы как модели русской жизни объясняет позднее, уже в нашем ХХI веке, историк: «Что выделяло Москву во всей остальной России, делало ее незаменимой для развертывания событий национальной русской комедии? <...> Москва отличалась одним общепризнанным качеством: в ней наиболее ясно проявлялись самые общие принципы устройства дворянского мира, без петербургских или оренбургских крайностей. В Москве значение родственных связей, чинов и денег выступало в некоей неразрывности и гармонии. Объективная картина повседневной жизни дворянской России естественнее всего выявлялась именно в Москве» (Е. Н. Цимбаева. «Художественный образ в историческом контексте»).

После «Горя от ума» понятие грибоедовская Москва стала нарицательным: о ней написаны книги и статьи. Для большинства героев пьесы это привычное место обитания. Отношение же к Москве главного героя, Чацкого, резко меняется.

Он спешит сюда, полный надежд. «Жить с ними надоест, и в ком не сыщешь пятен? /Когда ж постранствуешь, воротишься домой, / И дым Отетества нам сладок и приятен» (д. 1, явл. 7) - произносит Чацкий при первом появлении на сцене. Курсивом Грибоедов выделяет чужое слово, немного измененную цитату из Державина.

Герой возвращается в Москву как в любезное отечество. Здесь его ждут любимая девушка, другие памятные с детства люди, дом, в который, вопреки всяким приличиям, можно ворваться ранним утром. «Ах! Боже мой! ужли я здесь опять, / В Москве! у вас! да как же вас узнаты!» (д. 1, явл. 7).

История отрезвления, разочарования Чацкого - всего за один день! - и становится сюжетом пьесы.

Карикатуры и портреты: 25 глупцов?

Один из самых важных комментариев к «Горю от ума» - письмо Грибоедова другу юности П. А. Катенину. Катенин чего-то не понял и многое не принял в комедии, и Грибоедов подробно, шаг за шагом, объясняет свой замысел, заканчивая это письмо-статью замечательным афоризмом: «Я как живу, так и пишу свободно и свободно».

Прежде всего, автор в полемике с Катениным четко формулирует конфликт комедии: «Ты находишь главную погрешность в плане: мне кажется, что он прост и ясен по цели и исполнению; девушка сама не глупая предпочитает дурака умному человеку (не потому, чтобы ум у нас грешных был обыкновенен, нет! и в моей комедии 25 глупцов на одного здравомыслящего человека); и этот человек, разумеется, в противуречии с обществом его окружающим, его никто не понимает, никто простить не хочет, зачем он немножко повыше прочих...».

Затем Грибоедов переходит к особенностям изображения персонажей: «“Характеры портретны” (это цитата из Катенина. -- И. С.). Да! и я, коли не имею таланта Мольера, то, по крайней мере, чистосердечнее его; портреты и только портреты входят в состав комедии и трагедии, в них, однако, есть черты, свойственные многим другим лицам, а иные всему роду человеческому настолько, насколько каждый человек похож на всех своих двуногих собратий. Карикатур ненавижу, в моей картине ни одной не найдешь» (Грибоедов - П. А. Катенину, первая половина января - 14 февраля 1825 г.).

К умному и здравомыслящему человеку мы обратимся позднее, а пока разберемся с глупцами, карикатурами, портретами и характерами.

«Я тебя породил, я тебя и убью», - говорит Тарас Бульба в гоголевской повести. В настоящем, особенно реалистическом произведении порожденные авторским воображением герои становятся настолько свободными, что существенно ограничивают авторские права. Автор без насилия над их характером и художественной логикой не может изменить их судьбу по личному усмотрению.

Цифра 25 появилась в письме, скорее всего, как живописное округление. Среди «действующих» в афише значатся 23 человека, исключая Чацкого, но включая шесть дочерей Тугоуховских. Если же добавить к Петрушке упомянутых в той же афише «несколько говорящих слуг», «множество гостей всякого разбора и их лакеев при разъезде», «официантов» да еще так называемых внесценических персонажей, то число получится много больше.

Эти персонажи выстраиваются в своеобразную пирамиду: просто упоминаемые (внесценические) или появляющиеся герои без речей - эпизодические (главным образом, гости на балу) - и второстепенные, однако охарактеризованные достаточно подробно (если все-таки считать главным героем одного Чацкого).

Что же думал сам автор о способах их изображения?

Карикатурой Грибоедов называет образы, которые обычно обозначают как типы: представленные какой-то одной психологической или моральной чертой. Портрет же - это не зарисовка с натуры, изображение реального человека (хотя подобных прототипов отыскали в Москве для многих грибоедовских героев), а многосторонняя, психологически сложная характеристика. Портрет, в сущности, - синоним понятия «характер».

Говоря об отсутствии в комедии карикатур, Грибоедов, конечно, имел в виду персонажей третьей группы. Что же касается не появляющихся на сцене лиц и появляющихся на балу гостей, то они даны как раз карикатурно, характеризуются какой-то одной чертой (причем не обязательно комической).

В семье Горичей характеристики разделены.

Наталья Дмитриевна - долго не выходившая замуж и наконец достигшая цели весковская барышня. В этом смысл обмена репликами с Чацким. «Моложе вы, свежее стали; / Огонь, румянец, смех, игра во всех чертах», - иронизирует по старой памяти Чацкий. «Я замужем», - прерывает его героиня. И Чацкий сразу же меняет тон: «Давно бы вы сказали!».

Бывший друг Чацкого Платон Михайлович - теперь муж - подкаблучник, с тоской вспоминающий о прежней военной жизни, но неспособный избавиться от навязчивой заботы жены. «Мой муж, прелестный муж», - щебечет героиня. «Ваш шпиц, прелестный шпиц», - позднее невольно спародирует эту реплику Молчалин. «Да, брат, теперь не так..., «Теперь я, брат, не тот», - с тоской повторяет Горич» (д. 3, явл. 6).

Глухой князь Тугоуховский, отец шести дочерей, и его жена лишь мечтают о том, что удалось Наталье Дмитриевне. Их главная черта - даже не глухота, а настойчивость в поиске выгодного жениха: «Вот то-то детки; / Им бал, а батюшка таскайся на поклон; / Танцовщики ужасно стали редки!..» (д. 3, явл. 7).

Старуха Хлестова - злобная сплетница, подхватывающая клевету, вероятно, похожая на упоминаемую в финале княгиню Марью Алексевну, мнения которой так боится Фамусов.

Карикатура еще на одного персонажа дана в монологе Платона Михайловича: «Я правду об тебе порасскажу такую, / Что хуже всякой лжи...», «человек он светский, / Отъявленный мошенник, плут: / Антон Антоныч Загорецкий. / При нем остерегись: переносить горазд; / И в карты не садись: продаст» (д. 3, явл. 9).

Похожая карикатура внесценического персонажа возникает в монологе Репетилова (хотя герой называет ее портретом): «Ночной разбойник, дуэлист. / В Камчатку сослан был, вернулся алеутом / И крепко на руку нечист». Прототип, знакомый Пушкина Федор Толстой, узнал себя в этой карикатуре и «уточнил» на одной из рукописей «Горя от ума»: «В Камчатку черт носил» - «ибо сослан никогда не был»; «В картишках на руку нечист» - «для верности портрета сия поправка необходима, чтоб не подумали, что ворует табакерки со стола; по крайней мере, я думал отгадать намерение автора».

Сходным образом охарактеризованы и другие гости на балу, включая злобных безымянных господина Н. и господина Д.

Наиболее монументальной фигурой среди карикатур оказывается полковник Скалозуб, «золотой мешок», который «метит в генералы». Он действительно военный глупец, практически каждая реплика которого обнаруживает непонимание ситуации, ограниченность, прямолинейность. Даже его попытка рассказать анекдот кончается конфузом: он забывает анекдотическую пуанту, точку, ключевую реплику (Хотя и юмора этого персонажа есть поклонники. «И Скалозуб, как свой хохол закрутит... шутить и он горазд», - восхищается Лиза.).

Однако четверо других персонажей, перечисленных в начале афиши, а также Репетилов представляют уже не карикатуры, а портреты.

«Кстати, что такое Репетилов? в нем 2, 3, 10 характеров. Зачем делать его гадким?довольно, что он ветрен и глуп с таким простодушием; довольно, чтоб он признавался поминутно в своей глупости, а не в мерзостях», - защищал Пушкин героя от автора (А. А. Бестужеву, конец января 1825 г). Действительно, образ Репетилова, который в значительной степени определяет четвертое действие пьесы, вовсе не сводится ни к глупости ни тем более к гадости. Кроме замеченного Пушкиным простодушия, в герое есть и неудачный карьеризм («Женился наконец на дочери его, / Приданого взял - шиш, по службе - ничего. / Тесть немец, а что проку?» - д. 4, явл. 5), и «уничиженье», смирение перед умными людьми (всех членов своего кружка он оценивает выше, чем себя), и бескорыстный энтузиазм, увлеченность передовыми идеями (хотя эти идеи он понимает поверхностно), и «сердце доброе».

Репетилов - единственный, кто не сразу поверил в сумасшествие Чацкого: «Какая чепуха!.. Вранье... Химеры». Но даже подчинившись общему мнению, оправдывая тем самым этимологию своей французской фамилии («Мсьё Репетилов, что вы! / Да как вы! Можно ль против всех!»), Репетилов не злорадствует, как другие, а сочувствует Чацкому: «Ах! Чацкий! бедный! вот! / Что наш высокий ум! и тысяча забот! / Скажите, из чего на свете мы хлопочем!» (д. 4, явл. 8).

Сцена отъезда обескураженного и растерянного Репетилова словно репетирует скорое бегство Чацкого: «Куда теперь направить путь? / А дело уж идет к рассвету. / Поди, сажай меня в карету, / Вези куда-нибудь» (д. 4, явл. 9).

Репетилов - один из первых в русской литературе персонажей - двойников главного героя. Потом к этому приему будут прибегать Лермонтов, Тургенев, Достоевский, Чехов. Однако Репетилов по отношению к Чацкому не злая пародия, а простодушное поддразнивание.

Лиза тоже не просто верная служанка, выполняющая поручения барыни, спасающая ее в трудные минуты. Она красива, остроумна, в некоторых сценах воспринимается как подруга и даже соперница Софьи. В то же время она хорошо понимает свое истинное положение, старается уклониться от конфликтов в фамусовском доме и мечтает о своем скромном счастье: «Ах! от господ подалей; / У них беды себе на всякий час готовь,/ Минуй нас пуще всех печалей / И барский гнев, и барская любовь» (д. 1, явл. 2); «Ну! люди в здешней стороне! / Она к нему, а он ко мне, / А я... одна лишь я любви до смерти трушу. – / А как не полюбить буфетчика Петрушу!» (д. 2, явл. 4).

Еще сложнее портреты отца Софьи и ее избранника.

Павел Афанасьевич Фамусов (от лат. fаmа - молва или famouse - известный) далеко не исчерпывается своей фамилией. Таковы вообще особенности второстепенных персонажей в грибоедовской комедии. Давая им, в соответствии с классицистской традицией карикатурно-однозначные фамилии-клички, Грибоедов наделяет их противоречивым психологическим обликом, превращает карикатуры в портреты. Фамусов, конечно, боится молвы и весьма словоохотлив. Но он и барин, помещик, старающийся вести в Москве патриархальный образ жизни: давать балы, отдавать приказы, угрожать слугам. Он - чиновник, который формально относится к своим обязанностям («Обычай мой такой: / Подписано, так с плеч долой» - д. 1, явл. 4) и то же время использует службу в личных целях («Как станешь представлять к крестишку ли, к местечку, / Ну как не порадеть родному человечку!…» - д. 2, явл. 5). Однако одновременно он представлен и любящим отцом, который ищет для своей дочери выгодную партию, и пожилым ловеласом, который не прочь полюбезничать со служанкой, и консерватором-наставником, дающим Чацкому уроки чинопочитания.

Любопытно, что поэт А. А. Фет, перечитывая комедию, отождествлял себя именно с Фамусовым: «Купил себе «Горе от ума» и схожу с ума от этой прелести. Новей и современней вещи я не знаю. Я сам - Фамусов и горжусь этим» (Фет - С. В. Энгельгардт, 20 января 1876 г.).

Аналогично обстоит дело с Молчалиным. Его робкое безмолвие («При батюшке три года служит, / Тот часто без толку сердит, / А он безмолвием его обезоружит»; «Молчит, когда его бранят!» - д. 3, явл. 1) оборачивается то лицемерием и игрой во влюбленного в отношениях с Софьей, то презрительной откровенностью и наглостью в общении со служанкой (только Лизе Алексей Степаныч решается рассказать о завещании отца - д. 4, явл. 12), то снисходительной поучительностью в диалоге с Чацким («Нет-с, свой талант у всех... - У вас? / - Два-с: / Умеренность и аккуратность» - д. 3, явл. 3), то низостью и трусостью в финале пьесы.

Молчалин - грибоедовский хамелеон, который с легкостью меняет маски и заставляет каждого человека увидеть в нем тот образ, который этому человеку нужен. Но он в значительной степени вынужден к такому поведению обстоятельствами.

Чацкий приезжает в Москву как в родной дом. Его здесь все знают, старуха Хлестова «за уши его дирала, только мало», и он насмешничает над старыми знакомыми. Безродный и беспородный разночинец Молчалин взят Фамусовым из Твери, до поры до времени живет в каморке под лестницей. Он в любую минуту может потерять‚ свое зыбкое благополучие. Приспособление - единственная возможность для разночинца Молчалина выжить в этом чужом и чуждом для него мире. «Образ Молчалина настолько нетрадиционен, что никак не укладывается ни в амплуа героя-любовника, даже ложного, ни в амплуа лицемера. Грибоедов разоблачает в нем не ничтожность подобных личностей, но российскую государственную систему, которая охотнее выдвигает бесталанных прислужников, а не людей с умом и душой. Молчалин в этом не виноват. Он - просто тип штатского служащего, который делает карьеру благодаря точному выполнению требований среды: чем он пустее и ничтожнее, тем более пустой и ничтожной представляется эта среда» (Е. Н. Цимбаева. «Художественный образ в историческом контексте»).

Наконец, Софья Павловна Фамусова - наиболее сложный портрет, характер пьесы. «Горе от ума» иногда даже называют «пьесой Софьи». Все персонажи, кроме Софьи и Чацкого, раскрываются в комедии. Софья развивается, переживает драматическую эволюцию, изменяется в течение одного дня.

Пушкин утверждал, что Софья «начертана неясно». Долгое время критики видели в героине властную, самодурную дочь своего отца, рискующую своей репутацией ради ничтожного человека, первой клевещущей на Чацкого, словом, полностью принадлежащей к «лагерю Фамусова». Одна из статей, реабилитирующих грибоедовскую героиню, появилась через 75 лет и по-адвокатски называлась «В защиту С. П. Фамусовой». Критик напоминал о превратностях любви: «Виновата в том, что любит? Доблестна потому, что не любит? Да разве можно говорить о вине и заслугах в этой области, где воистину все совершается «рассудку вопреки, наперекор стихиям»?

Разве не в том заключается величайшая на земле трагедия, что крупный благородный человек, часто герой, часто гений, находится во власти женщины, ничтожной, пошлой, но и бесконечно властной над ним, а женщина чистая и прекрасная отдает свою душу ничтожному мужчине?» (С. В. Яблоновский. «В защиту С. П. Фамусовой», 1909). Не забудем, что во время расставания с Чацким Софье было всего о четырнадцать лет, и жизнь в доме отца не могла способствовать ни ее умственному, ни ее нравственному развитию.

Тем не менее, в отличие от большинства других персонажей комедии, плывущих по течению, безвольных, живущих по правилам, подчиняющихся принятым нормам и предрассудкам (а ведь к ним относятся не только Скалозуб и Молчалин, но и друг Чацкого, недавний смелый воин Платон Михайлович Горич), Софья в комедии рискует и выбирает. Она влюбляется в Молчалина, с возможным уроном для репутации назначает ему ночное свидание, яростно защищает свой выбор в стычках с Чацким, в этой защите не останавливается даже перед клеветой, а в финале, увидев истинное лицо Молчалина, так же бесстрашно и безрассудно отвергает его («Молчите, я на всё решусь... / Отстаньте, говорю, сейчас, / Я криком разбужу всех в доме / И погублю себя и вас» - д. 4, явл. 12).

Выбор Софьи остается загадкой. Но самостоятельность этого выбора безусловна, и героиня в полной мере расплачивается за него. Грибоедов, как мы помним, выделял Софью из общего ряда, видя в ней девушку «неглупую». Более определенно о характере и драме Софьи написал И. А. Гончаров: «Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни одна струя свежего воздуха. Недаром любил ее и Чацкий. После него она одна из всей этой толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против нее нет того безучастного смеха, с каким он расстается с прочими лицами. Ей, конечно, тяжелее всех, тяжелее даже Чацкого, и ей достается свой «мильон терзаний» («Мильон терзаний»).

В каком же смысле в комедии на одном полюсе конфликта оказываются «25 глупцов»? Ведь Репетилов, Фамусов, Лиза, тем более Софья - вовсе не глупы в привычном смысле слова. Философы, однако, говорят о разуме практическом, бытовом, житейском, позволяющем человеку ориентироваться, существовать среди людей и разуме высоком, «чистом», который устремлен к познанию истины и делает человека homo sapiens.

Таким разумом - умом - наделен в комедии только главный герой. Он смотрит на мир не с точки зрения личных выгод и страстей, но хочет понять мир, историю, человека, чтобы найти в нем свое место.

Русский странник: ум с сердцем не в ладу

В начале предшествующей главки уже цитировалось мнение Грибоедова о конфликте комедии: «Девушка сама не глупая предпочитает дурака умному человеку... этот человек, разумеется, в противуречии с обществом его окружающим...». Похожим образом размышлял В. К. Кюхельбекер, который перечитывал пьесу друга в крепостном каземате: «В «Горе от ума», точно, вся завязка состоит в противоположности Чацкого прочим лицам; тут, точно, нет никаких намерений, которых одни желают достигнуть, которым другие противятся, нет борьбы выгод, нет того, что в драматургии называется интригою. Дан Чацкий, даны, прочие характеры, они сведены вместе, и показано, какова непременно должна быть встреча этих антиподов, - и только. Это очень просто, но в сей-то именно простоте - новость, смелость, величие того поэтического соображения, которого не поняли ни противники Грибоедова, ни его неловкие защитники» (В. К. Кюхельбекер. Дневник, 8 февраля 1833 г.).

Грибоедов почти ничего не говорит о предшествующей жизни Чацкого. Можно лишь догадываться, где, в каком «полку» герой встречался с Горичем, почему произошел его «разрыв» с министрами, даже откуда он примчался, за сорок пять часов проделав «верст больше седьмисот». Однако очевидно, что его странствия были не только географическими перемещениями, но и духовными изменениями. Новый Чацкий каким он возвращается из своего странствия, с первых же мгновений оказывается чуждым, представляется странным старой Москве.

Но этот общий конфликт конкретизируется в двух сюжетных планах комедии: видя равнодушие Софьи, Чацкий пытается выяснить, кто же является избранником любимой девушки, но быстро обнаруживает свою принципиальную несовместимость с идеалами и образом жизни московского, фамусовского общества.

Личный конфликт и конфликт идеологический, мировоззренческий определяют развитие действия грибоедовской комедии. Эту особенность «Горя от ума» увидел и четко сформулировал И. А. Гончаров: «Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия. <..> Две комедии как будто вложены одна в другую: одна, сказать, частная, мелкая, домашняя, между Чацким, Софьей, Молчалиным и Лизой; это интрига любви, вседневный мотив всех комедий. Когда первая прерывается, в промежутке является неожиданно другая, и действие завязывается снова, частная комедия разыгрывается в общую битву и связывается в один узел» («Мильон терзаний»).

В отношениях с Софьей Чацкий проявляет себя как близорукий влюбленный, ослепленный страстью и не верящий ни изменениям, которые произошли с любимой девушкой, ни ее выбору.

Первые же реплики демонстрируют как силу его чувства, так и глубину разочарования:

Чуть свет уж на ногах! и я у ваших ног.

(С жаром целует руку.)

Ну поцелуйте же, не ждали? говорите!

Что ж, ради? Нет? В лицо мне посмотрите.

Удивлены? и только? вот прием!

<...>

Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря,

Верст больше седьмисот пронесся, ветер, буря;

И растерялся весь, и падал сколько раз -

И вот за подвиги награда!

Последующие объяснения Чацкого с Софьей строятся на попытках понять причину ее холодности и угадать имя ее избранника. Для Софьи эти расспросы-допросы становятся все более мучительными и в конце концов провоцируют ее на клевету о сумасшествии героя, которая возникает из бытового понимания слова, из оговорки в мгновенном, кинжальном обмене репликами с господином Н (художественный эффект достигается тем, что почти каждый стих делится на две реплики). «- Вы в размышленьи. / - Об Чацком. - Как его нашли, по возвращеньи? / - Он не в своем уме. - Ужли с ума сошел? /- Не то чтобы совсем... - Однако есть приметы? / - Мне кажется. - Как можно в эти леты! / - Как быть! Готов он верить! / А, Чацкий! любите вы всех в шуты рядить, / Угодно ль на себе примерить?» (д. 3, явл. 14).

Почему же Чацкий до последнего мгновения, до того, как он случайно узнает правду от самого Молчалина, не может в эту правду поверить? При всей своей страстности и уме он убежден, что любовь подчиняется каким-то рациональным законам. На иронические похвалы Скалозубу («Но Скалозуб? вот загляденье: / За армию стоит горой, / И прямизною стана, / Лицом и голосом герой..» ) Софья отвечает столь же остроумно и однозначно: «Не моего романа». Эта позиция понятна Чацкому, но он продолжает собственное следствие: «Не вашего? кто разгадает вас?» (д. 3, явл. 3).

Сразу после этого разговора происходит беседа с Молчалиным, которая приводит Чацкого к выводу, что «умеренный и аккуратный», осторожный, услужливый чиновник еще меньше подходит на роль избранника Софьи. «С такими чувствами! с такой душою / Любим!.. Обманщица, смеялась надо мною!».

Ставя превыше всего ум, Чацкий также рационалистически верит в ум сердца: умная девушка, которой он считает Софью, не может полюбить ни такого глупца и солдафона, как Скалозуб, ни такого глупца и лакея, как Молчалин. Лишь в конце комедии убеждается, что любовь подчиняется каким-то другим законам, непостижимым даже высокому уму (по принципам, не реализованным обманутой Софьей, в общем, живет семья Горичей: «Муж - мальчик, муж - слуга, из жениных пажей, / Высокий идеал московских всех мужей»).

«Высшее значение», идеологический конфликт «Горя от ума» Гончаров сформулировал следующим образом: «Образовались два лагеря, или, с одной стороны, целый лагерь Фамусовых и всей братии «отцов и старших», с другой - один пылкий и отважный боец, «враг исканий». Это борьба на жизнь и смерть, борьба за существование, как новейшие натуралисты определяют естественную смену поколений в животном мире» («Мильон терзаний»).

Эта борьба, выявляющая уже не личные пристрастия героя, но его общественные убеждения, развертывается уже не в диалогах с Софьей и Молчалиным. Участниками второго сюжета становятся, наряду с Чацким, прежде всего Фамусов и Репетилов. И форма его выражения тоже меняется: главным изобразительным средством становятся монологи Чацкого.

Монолог и диалог в пьесе часто имеют разные функции. Диалог, короткие и более пространные реплики, движет действие. Монолог словно останавливает его, позволяя не только более подробно охарактеризовать героя, но и высказать его общие взгляды на жизнь и тем самым прояснить авторскую позицию. Право на монолог в классической пьесе имеют немногие: главный герой, персонаж - резонер, иногда - отрицательный герой, антагонист главного, раскрывающий свою низкую душу.

В «Горе от ума» право на пространные монологи получают, кроме Чацкого, Фамусов, Репетилов и отчасти Молчалин, причем монологи последних трех носят бытовой, приземленный характер, представляя, в сущности, расширенные реплики бытового сюжета. Чацкий же в своих главных высказываниях отталкивается от быта, переходя к общим размышлениям об устройстве русской жизни и жизни вообще.

Можно выделить три таких ключевых «идеологических» монолога героя, каждый из которых спровоцирован обстоятельствами, является ответом на вызов другого лагеря и имеет свою внутреннюю тему.

Назидательный рассказ Фамусова о екатерининском вельможе, сделавшем карьеру унижением, шутовством перед императрицей («Упал он больно, встал здорово... / В чины выводит кто и пенсии дает? / Максим Петрович! Да! Вы, нынешние, - нут-ка!»), вызывает ответное размышление Чацкого о различии «века нынешнего и века минувшего». «Прямой был век покорности и страха», - возражает Чацкий. Он уверен, что это время «пылкого раболепства» осталось в далеком прошлом («Свежо предание, но верится с трудом») и на его стороне не только новое поколение, но даже новые властители: «Хоть есть охотники поподличать везде, / Да нынче смех страшит и держит стыд в узде; / Недаром жалуют их скупо государи» (д. 2, явл. 2).

Однако он получает от Фамусова первый снежный ком обвинений, которые потом будут с удовольствием повторять другие персонажи: «Ах! боже мой! он карбонари! - Опасный человек! - Он вольность хочет проповедать! - Да он властей не признает! - И знать вас не хочу, разврата не терплю».

Финал комедии подготавливается уже в этом первом серьезном столкновении Фамусова и Чацкого. «Век минувший» вовсе не минул, отстроенная после войны старая Москва боится и не хочет принимать странного человека: «Строжайше б запретил я этим господам / На выстрел подъезжать к столицам».

Второе развернутое высказывание Чацкого снова спровоцировано Фамусовым в его разговоре со Скалозубом. Продолжая нахваливать московские нравы: хлебосольство, преклонение перед иностранцами, любовь к военным, власть женщин-патриоток, он вызывает самый резкий ответ Чацкого, который уже не противопоставляет‚ а, скорее, уравнивает века, обнажая истинный смысл законодателей этой благополучный жизни: «к свободной жизни их вражда непримирима», «грабительством богаты», «пиры и мотовство», «прошедшего житья подлейшие черты». Пределом нравственного падения становятся бытовые факты крепостного права: распродажа поодиночке, без семей детей - танцоров и даже обмен верных слуг на борзых собак (д. 2, явл. 5).

Последний аналитический монолог Чацкого появляется в финале третьего действия. Встреча с «французиком из Бордо», который с ужасом собирался в дикую, «варварскую» Россию, а встретил в ней привычную среду («ни звука русского, ни русского лица»), вызывает у Чацкого размышления о двух народах внутри одного. У них нет между собой даже общего языка, как в переносном, так и в прямом смысле. Ироническое описание подражателей, сменивших «и нравы, и язык, и старину святую, / и величавую одежду на другую, / по шутовскому образцу», завершается афористической и выношенной мыслью-мечтой: «Воскреснем ли когда от чужевластья мод? / Чтоб умный, бодрый наш народ / Хотя по языку нас не считал за немцев».

Протест против крепостного права, сохранение национальных особенностей, свобода выражения мнений, общая нравственная атмосфера жизни без грабительства, подличанья, раболепства пред власть имущими, военными, иностранцами - такова система взглядов, которая возникает в суждениях Чацкого.

Она во многом совпадала с общественной программой людей, которые через полтора года после завершения комедии выйдут на Сенатскую площадь. «Образ Чацкого, меланхолический, ушедший в свою иронию, трепещущий от негодования и полный мечтательных идеалов, появляется в последний момент царствования Александра I, накануне восстания на Исаакиевской площади; это - декабрист, это - человек, который завершает эпоху Петра I и силится разглядеть, по крайней мере за горизонте, обетованную землю... которой он не увидит», - четко сформулирует Герцен мысль об исторических прототипах грибоедовского героя и их судьбе («Новая фаза русской литературы», 1864).

Однако далеко не все были согласны с этой точкой зрения. В уме Чацкого, точнее, в способах его демонстрации в пьесе усомнился уже Пушкин. «Теперь вопрос. В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий и благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он,- очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека - с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подобными» (А. А. Бестужеву, конец января 1825 г.).

В этом вопросе с поэтом спорят исследователи. Они показывают, что многие будущие декабристы именно так вели себя в светских салонах и кружках: демонстративно нарушали светские приличия, открыто проповедовали свои идеи, рассматривая это не как «метание бисера», а как поиск сторонников, привлечение новых людей. «Современники выделяли не только «разговорчивость» декабристов - они подчеркивали также резкость и прямоту их суждений, безапелляционность приговоров, «неприличную», с точки зрения светских норм, тенденцию называть вещи своими именами, <...> их постоянное стремление высказывать без обиняков свое мнение, не признавая утвержденного обычаем ритуала и иерархии светского речевого поведения. <…> Декабрист не удовлетворяется тем, чтобы про себя, в уме своем, отрицательно оценить любое проявление «века минувшего». Он гласно и публично называет вещи своими именами, «гремит» на балу и в обществе, поскольку именно в таком назывании видит освобождение человека и начало преобразования общества. Поэтому прямолинейность, известная наивность, способность попадать в смешные, со светской точки зрения, положения так же совместима с поведением декабриста, как и резкость, гордость и даже высокомерие» (Ю. М. Лотман. «Декабрист в повседневной жизни»).

Но Пушкин, всего лишь однажды прослушав комедию в чтении приехавшего в Михайловское И. И. Пущина, тонко заметил другую особенность комедии, которую не замечали другие. Грибоедов не отождествляет себя с главным героем. Создатель комедии - «очень умный человек», видящий и знающий о жизни больше, чем герой. Симпатизируя Чацкому, Грибоедов изображает его объективно, ставит в такие положения, где проявляются не только сильные стороны его характера, где он оказывается пусть оскорбленным, но - победителем. Об этом, между прочим, свидетельствует смена заглавия комедии. «Горе уму» однозначно противопоставляло Чацкого остальным «глупцам». «Горе от ума» - формула обоюдоострая. Человек может страдать и от собственного ума, а не только от преследования окружающих.

Замеченное Пушкиным «метание бисера» было не ошибкой автора, а входило в его художественную задачу. Грибоедов не только объединяется с героем, но временами отдаляется от него, смотрит на него со стороны.

Первый из разобранных нами монологов сопровождается выкриками заткнувшего уши, чтобы не слышать ужасных слов, Фамусова, которого с трудом возвращает к реальности появление слуги с известием о приезде Скалозуба. Задолго до появления Тугоуховских Чацкий и Фамусов оказываются в ситуации диалога глухих, и авторская насмешка здесь относится не только к испуганному староверу.

Второй обличительный монолог Чацкого строится на сходном приеме. Фамусов снова испугался - и напрасно, потому что Скалозуб неожиданно увидел в герое соратника в неприязни к столичным гордецам военным: «Мне нравится, при этой смете / Искусно как коснулись вы / Предубеждения Москвы / К любимцам, к гвардии, к гвардейским, к гвардионцам» (д. 2, явл. 6). Снова перед нами диалог глухих: «публичное называние вещей своими именами» оказывается непонятым, воспринимается Скалозубом как привычная салонная светская болтовня.

Аналогичный контекст создает Грибоедов и для монолога о французике из Бордо. Выношенные мысли о русском народе и национальном своеобразии завершаются авторской ремаркой: «Оглядывается, все в вальсе кружатся с величайшим усердием. Старики разбрелись к карточным столам».

Финальный монолог Чацкий начинает с той же идеи непонимания, не физической, а духовной глухоты: «Не образумлюсь... виноват, / И слушаю, не понимаю, / Как будто всё еще мне объяснить хотят, / Растерян мыслями... чего-то ожидаю». А подтверждается это чувство комическим и совершенно не имеющим отношения к подлинному смыслу слов героя возмущением Фамусова, завершающим пьесу:

Безумный! что он тут за чепуху молол!

Низкопоклонник! тесть! и про Москву так грозно!

А ты меня решилась уморить?

Моя судьба еще ли не плачевна?

Ах! Боже мой! что станет говорить

Княгиня Марья Алексевна!

Обобщающий смысл пьесы и судьбы главного героя, как и многое другое, хорошо пояснил И. А. Гончаров: «Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей, в свою очередь, смертельный удар качеством силы свежей».

Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и - всегда жертва.

Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим. <…>

Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого - и кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела - будет ли то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне - ни группировались люди, им никуда не уйти от двух главных мотивов борьбы: от совета «учиться, на старших глядя», с одной стороны, и от жажды стремиться от рутины к «свободной жизни» вперед и вперед - с другой» («Мильон терзаний»).

Фамусов, Скалозуб, Хлестова, неведомая княгиня Марья Алексеевна, даже Платон Михайлович Горич поддерживают устои этого мира, живут, как жили отцы и деды. Молчалин, человек со стороны, приспосабливается к нему, также мечтая стать его частью. Софья пытается жить по-иному, проявляет свою волю, но разделяет многие общие ценности и предрассудки. Повторяющий чужие мнения Репетилов «шумит», сотрясает воздух, но его болтовня никому не опасна и не интересна.

Лишь Чацкий способен увидеть со стороны, оценить и понять московский мир. Он действительно странник, причем в двух смыслах: человек, вернувшийся из странствий, и странный человек, иностранец в собственной стране и бывшем доме.

И, конечно, он, с ума сшедший человек, отказывающийся, в отличие от других героев комедии, от практического ума, от собственных выгод во имя выражения своих мыслей и заботы об общем благе.

В биографической части главы цитировалась легендарная, апокрифическая грибоедовская фраза о ста прапорщиках, которые хотят изменить государственный быт России. Чацкий в Москве вообще один. Ему находят соратников лишь среди внесценических персонажей: двоюродного брата Скалозуба, который оставил службу и «в деревне книги стал читать», да племянника княгини Тугоуховской, который «чинов не хочет знать». П. А. Вяземский утверждал, что Грибоедов не увидел и не показал другую Москву, город мыслящих людей, будущих декабристов. Но даже если бы в комедии такой персонаж появился, это не изменило бы общего положения сил.

Для Грибоедова важно, что его благородный мыслитель оказывается в одиночестве. Многое понимая, Чацкий до поры до времени не замечает силы вещей, инерции обыденной жизни, механизмов практического разума, которому нет дела до его прозрений, сомнений и обличений, который заботится лишь о собственных выгоде и благополучии.

Авторская позиция Грибоедова в «Горе от ума» объективна и неоднозначна. «Очень умный человек» Грибоедов демонстрирует ограниченность высокого «чистого» ума своего героя. Насмешки Чацкого над другими персонажами оборачиваются против него. И оканчивается «Горе от ума» не на драматическом монологе («Вон из Москвы»), а на комической реплике взволнованного и перепуганного Фамусова, который последнее высокое прозрение и презрение Чацкого воспринимает как бытовое происшествие, московский скандал, вроде истории о поседевшей от досады тетке или гонявшейся за мужчинами покойнице жене.

«В «Горе от ума» смех является трижды, диалектически: это смех Чацкого над толпой дураков, смех этой толпы над Чацким, поскольку она в своем праве и ему некуда от нее уйти, наконец, смех автора - ирония самого положения вещей, пришедшая к своему самопознанию. <…> Горе от ума есть кризис смеха, переходящего в стон «страждущей души» (М. А. Лифшиц. «Горе от ума»). Философы называют подобную ситуацию - перевертыш иронией истории.

В развитии сюжета «Горя от ума» сладкий «дым отечества» оказывается для Чацкого отравляющим чадом (недаром первоначальная фамилия героя - Чадский), а пьеса меняет свой первоначально заявленный жанр. «Центр комедии - в комичности положения самого Чацкого, и здесь комичность является средством трагического, а комедия - видом трагедии», - заметил Ю. Н. Тынянов («Сюжет «Горя от ума»).

Получая право на трагедию, Чацкий встает в ряд с трагическими персонажами, вечными образами мировой литературы. «Чацкий - самый героический и светлый тип в нашей литературе. Одного его можно поставить наряду с мировыми типами Гамлета, короля Лира, маркиза Позы (герой драмы Ф. Шиллера «Дон Карлос».- И. С.) Фауста. Особенно он близок к Гамлету. <...> Несчастие его, как и Чацкого, - было родиться с возвышенной душой в обществе низком и растленном. Окруженный злодейством, Гамлет тщетно ищет в душе своей столь же слепой злобы: он слишком велик, чтобы биться равным оружием, его гений составляет его несчастие. Таких людей, как Гамлет и Чацкий, объявляют безумцами - с их вдохновением, с их глубокой и нежной душой! Им объявляют войну, и они изнемогают в борьбе с обступившей их тьмою» (М. О. Меньшиков. «Оскорбленный гений»).

Однако этой трансформацией жанровые превращения «Горя от ума» не исчерпываются.

Сценическая поэма: вошло в пословицу

В комедии легко обнаруживаются черты классицистской драмы, которые современники Грибоедова долгое время считали общими признаками драматического жанра (литературоведы даже обнаруживают прямую связь Грибоедова с комедией Мольера «Мизантроп»).

Драма классицизма должна была строиться на правиле трех единств. «Но забывать нельзя, поэты, о рассудке: / Одно событие, вместившееся в сутки, / В едином месте пусть на сцене протечет; / Лишь в этом случае оно нас увлечет», - афористично сформулировал его французский теоретик Н. Буало в трактате «Поэтическое искусство» (1674, перевод Э. Линецкой). И у Грибоедова события происходят в один день (единство времени) в доме Фамусова (единство места) и связаны с разочарованием Чацкого в Софье и московской жизни вообще (единство действия).

Многие персонажи носят по-классицистски «говорящие» фамилии, и некоторые, как мы уже отмечали, оправдывают их, охарактеризованы по одной психологической черте или физическому свойству.

В сюжетном развитии «Горя от ума» обнаруживаются и характерные для классической комедии условные приемы: внезапная встреча (Чацкого и Горича), подслушивание (Чацкого и Софьи).

Привычной для драматургии классицизма была и стихотворная речь.

Однако связь комедии с требованиями классицизма формальна и присутствует лишь в той степени, в какой отвечает общим требованиям драматического искусства.

«Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным», - заметил Пушкин, начиная разбор грибоедовской комедии (А. А. Бестужеву, конец января 1825 г.). Грибоедов, как мы помним, утверждал, что пишет (как и живет) свободно.

Он нарушал «законы», если они противоречили его замыслу, и создавал законы собственные. Не случайно, завершив работу, автор назвал «Горе от ума» даже не комедией, а «сценической поэмой» («Заметка по поводу «Горе от ума», 1824-1825).

Большое место в сюжете заняли персонажи, вроде бы ненужные для развития фабулы. (Особенно наглядна в этом смысле роль Репетилова в четвертом действии.).

Репетилов и другие второстепенные герои, как мы уже отмечали, перерастают свои говорящие фамилии и из условных комедийных масок первого любовника, его противника – антагониста, влюбленной девушки, благородного отца, ловкой служанки – наперсницы превращаются в полноценные характеры, создающие коллективный образ современной грибоедовской Москвы.

Дополнительным, четвертым признаком классицистской драмы считалось единство языка: для всех персонажей должны были говорить в усредненной, общелитературной манере.

Это единство Грибоедов нарушает столь же решительно. Почти все его герои говорят своим языком: однообразно, с трудом, часто невпопад выражается Скалозуб, безудержно, бесконтрольно льется речь Репетилова, вальяжен по – московски, по – стариковски добродушен Фамусов, остра на язык, иронична Лиза (к ней даже попала одна из первоначальных реплик Чацкого). Диапазон речевой характеристики Чацкого особенно разнообразен и очень велик. Чацкий в кратких репликах смеется и издевается, в его разговорах с Софьей речи пылкого влюбленного сменяются недоверием и удивлением, в монологах появляются лиризм и патетика. Но объединяет всех персонажей (даже глупцов!) афористичность, точность, красота изъяснения мыслей и чувств, которой наделил их автор.

«Все действующие лица «Горя от ума», от главного героя до самого второстепенного персонажа, живут и действуют в одной и той же атмосфере живого, идиоматичеки окрашенного, острого, бойкого и меткого русского слова. <...> Поговорочный - материал в «Горе от ума» творится репликами всех действующих лиц, главных и второстепенных, положительного (Чацкого), нейтральных и отрицательных, так что он составляет своего рода естественную стихию, в которой развивается сценическая речь комедии» (Г. О. Винокур. «Горе от ума» как памятник художественной речи»).

Стих комедии, разностопный ямб, в котором одна стихотворная строка часто делится на две или даже три реплики, приобретает у Грибоедова не виданную для русской литературы свободу и естественность. «Представь себе, что я с лишком восемьдесят стихов или, лучше сказать, рифм переменил, теперь гладко, как стекло <...> живая, быстрая вещь, стихи искрами посыпались», - рассказывает он другу о последнем этапе работы над комедией» (С. Н. Бегичеву, июнь 1824 г.).

Кажется, что автору «Горя от ума» проще было писать не прозой, а стихами и говорить от чужого лица, создавать характеры легче, чем писать лирические стихотворения.

«О стихах я не говорю, половина - должны войти в пословицу», - сразу же заметил Пушкин. В словарях «крылатых слов» и «литературных цитат» количество грибоедовских «пословиц» действительно велико - от 60 до 160. В этом смысле из писателей ХIХ века ему уступает даже басенный Крылов. Только Пушкин в большей мере обогатил русскую речь, но ведь он написал множество произведений в разных жанрах, а не одну стихотворную комедию.

Не случайно «Горе от ума» называют «памятником русской художественной речи» (Г. О. Винокур).

Но «живыми как жизнь» оказались не только грибоедовские афоризмы, но и грибоедовские персонажи.

Странная комедия: странствия во времени

Сюжет грибоедовской комедии завершен, но финал ее открыт и провоцирует новые вопросы. Где найдет Чацкий уголок оскорбленному чувству? Что произойдет с ним через несколько месяцев, когда российская история в очередной раз переломится? Удастся ли продолжить карьеру Молчалину? Как сложится судьба Софьи? Выполнит ли Фамусов свою угрозу отправить дочь «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов»? И какую партию теперь он станет искать для нее? В конце концов, «что станет говорить княгиня Марья Алексеевна» о скандале, случившемся в фамусовском доме?

Читательские вопросы к художественному произведению обычно остаются без ответа: автор сказал все, что он хотел сказать. Но другой писатель, художник, может «присвоить» чужих персонажей и начать с ними собственную игру.

Грибоедовская драма вызвала несколько литературных продолжений, авторы которых домысливали судьбы героев. Поэтесса и светская женщина Е. П. Растопчина сочинила комедию «Возврат Чацкого в Москву, или Встреча знакомых лиц после двадцатипятилетней разлуки» (1856, опубликована в 1865). В ней Софья выходит замуж за губернатора Скалозуба. Молчалин становится действительным статским советником (чин четвертого класса, равный военному генерал-майору), попрежнему покровительствуемым Фамусовым, который заигрывает с его женой, а Лиза нянчит молчалинских детей.

Гораздо серьезнее переписал и глубже истолковал судьбы героев «Горя от ума» М. Е. Салтыков-Щедрин в цикле с грибоедовским же заглавием «В среде умеренности и аккуратности» (1874-1877).

Первая часть цикла называется «Господа Молчалины». Особенность нового облика грибоедовского героя Салтыков передает в короткой истории – анекдоте: «Я видел однажды Молчалина, который, возвратившись домой с обагренными бессознательным преступлением руками, преспокойно принялся этими самыми руками разрезывать пирог с капустой.

- Алексей Степаныч! - воскликнул я в ужасе, - вспомните, ведь у вас руки…

- Я вымыл-с, - ответил он мне совсем просто, доканчивая разрезывать пирог...».

Комментарий сатирика разъясняет Молчалина с позиций, близких грибоедовским: «Вот каковы эти «и другие», эти чистые сердцем, эти довольствующиеся малым Молчалины, которых игнорирует история, над благодушием которых умиляются современники... <...> Дело в том, что Молчалины не инициаторы, а только исполнители, не знающие собственных внушений. <...> «Изба моя с краю, ничего не знаю» - вот девиз каждого Молчалина. И чем ярче горит этот девиз на лбу его, тем прочнее и защищеннее делается его существование» (гл. 1).

Однако в продолжении салтыковского сюжета разночинец Молчалин предстает фигурой сложной, отчасти даже трагической. Осторожного, всячески избегающего конфликтов героя все-таки настигнет история и постигнет возмездие. В конце цикла Салтыков предсказывает, что «настоящую казнь» господам Молчалиным принесут дети, которые откажутся от образа жизни и заветов отцов и выберут путь борьбы, путь не Молчалина, а Чацкого. Названный в честь Фамусова сын Молчалина Павел может стать революционером – народником и оказаться в тюрьме или на каторге (здесь Салтыков – Щедрин использует исторические реалии своего времени).

Зато к Чацкому Салтыков – Щедрин оказывается беспощаден, продолжая его судьбу уже не в драматическом, а сатирическом духе (причем о нем рассказывает как раз Молчалин). «Сам Александр Андреевич впоследствии сознался, что погорячился немного. Ведь он таки женился на Софье Павловне, да и как еще доволен – то был!» Чацкий становится директором департамента «Государственных Умопомрачений», потом его сменяет в этой должности Репетилов. Загорецкий, подчиненный и родственник Чацкого, после смерти начинает оспаривать его завещание: «Вот вишь ли, Александр-то Андреич хоть и умный был, а тоже простыня-человек. Всю жизнь он мучился, как бы Софья Павловна, по смерти его, на бобах не осталась - ну и распорядился так: все имение ей в пожизненное владение отдал, а уж по ее смерти оно должно в его род поступить, то есть к Антону Антонычу. Только вот в чем беда: сам-то он законов не знал, да и с адвокатами не посоветовался. Ну, и написал он в завеещании-то: «а имение мое родовое предоставляю другу моему Сонечке по смерть ее»... Теперь Загорецкий-то и спрашивает: какой такой «мой друг Сонечка»?» (гл. 3).

Можно по-разному объяснять салтыковское неприятие Чацкого, но истоки и такого парадоксального преобразования можно обнаружить в сложности созданного Грибоедовым характера.

Но чаще русская литература не продолжала сюжет «Горя от ума», а преобразовывала грибоедовские образы. Как ранее - фонвизинские, как позднее - гоголевские, они быстро стали нарицательными, вечными, знакомыми «формулами» русской культуры, существующими под другими именами. «От грибоедовских типов пойдут, постепенно вырождаясь, гоголевские, тургеневские, гончаровские, - замечал критик. - Разве Фамусов в миниатюре не повторен в образе Сквозника-Дмухановского? Молчалин разве не представляет прямого предка Чичикова? Скалозуб со временем превратится в Собакевича, а Репетилов в Хлестакова. Благородный Чацкий повторится в некоторой мере в Евгении Онегине, Печорине и особенно в Рудине, а Платон Михайлович в Тентетникове (герой второго тома «Мертвых душ». - И. С. ) или Илье Ильиче Обломове» (М. О. Меньшиков «Оскорбленный гений»).

«Горе от ума» использовалось в культурном быту в самых неожиданных ситуациях. Долгое время театральные труппы в провинциальной России набирались с учетом грибоедовской пьесы. Если среди актеров хорошо «расходились», распределялись все роли, значит, с таким составом можно было сыграть почти весь театральный репертуар.

Даже в начале нового, ХХI века журналисты рассуждали в выборах президента России, сравнивая кандидатов с грибоедовскими персонажами: «слишком умный» Чацкий не понравится народу, говорливый и развязный Репетилов тоже не вызовет симпатий, а вот «умеренный и аккуратный» Молчалин привлечет многих, потому то в его молчаливости и загадочности каждый человек предполагает собственные мысли и желания.

Драматургический ХIХ век начинается «Горем от ума». Дом Фамусова расширяется до пределов «грибоедовской Москвы» (так называлась книга М. О. Гершензона), которая становится изображением русской жизни на одном из важнейших в ХХ веке исторических переломов. Скандал в фамусовском доме предвещает исторический разрыв, который растянулся почти на все ХIХ столетие.

Через восемьдесят лет обитатели другой дворянской усадьбы, правда, уже не московской, а провинциальной, покинут свое имение и проданный за долги домстаричок. Чеховский «Вишневый сад» окончит ХIХ век и начнет век ХХ.

Сценическая жизнь комедии

Комедия Грибоедова обрела удивительно долгую и необычайно разнообразную сценическую жизнь.

Еще при жизни Грибоедова предпринимались отчаянные попытки поставить фрагменты пьесы силами любителей: и в Петербургском театральном училище, и в Сардарском дворце в Эриванской крепости, и в «хороших домах» столицы. Но спектакли всякий раз запрещались местным начальством.

На профессиональной сцене комедия впервые была поставлена 2 декабря 1829 года в Петербургском Большом театре. Поводом стал бенефис актрисы М. И. Валберховой. Чадского (так именовался герой на афише) очень удачно играл молодой И. И. Сосницкий, а Софью - Е. С. Семенова. Однако ставилось только I действие, бросалось в глаза «неуменье» ряда артистов. Позже роль Чацкого в своем классицистическом стиле стал исполнять В. А. Каратыгин, Софью - прославленная В. Н. Асенкова, Фамусова - В. И. Рязанцев. А 26 января 1831 года комедия была впервые поставлена полностью, хотя цензура немало потрудилась над искажением текста пьесы. В том же году полный текст пьесы был представлен на сцене в Москве.

С этой поры в спектаклях по грибоедовской комедии засверкало имя М. С. Щепкина, который раскрывал характер Фамусова с предельной ясностью, добиваясь художественной законченности и убедительности, исключительной естественности и правды. Он «одушевлялся» (по его слову) ролью, настолько глубоко «усвоил» себе мысли Фамусова, что каждое выражение Чацкого убеждало его, Павла Афанасьевича, в сумасшествии гостя. Щепкин удачно уловил «зерно роли», нашел ключ к ней, выделяя слово «с кем?», когда заставал дочь с Чацким. При этом он кричал, волновался, от оскорбления суетился перед Скалозубом. Вот только барственности недоставало великому актеру…

Чацкого на сцене Малого театра в эту пору играл великий П. С. Мочалов. Эта роль была у актера единственной в русском классическом репертуаре. Сначала в игре трагика чувствовалось нечто от мольеровского Мизантропа, слышался менторский тон, но постепенно актер сжился с новой ролью, добился большой глубины образа, освободился от черт привычного мятежного героя трагедий и мелодрам и обрел черты грибоедовского современника. Журнал «Телескоп» свидетельствовал: «Там, где юморизм Чацкого переходит в страстное одушевление, г. Мочалов очень хорош, местами даже прекрасен». Это был умный и злой Чацкий, презирающий крепостников, пламенный и страстный в своем негодовании. Он был полон наступательной силы, экспрессии, подъема, хотя и избегал эффектов. От Мочалова пошла традиция романтикотрагедийного истолкования образа Чацкого.

По - другому эту роль в Петербургском Александринском театре исполнял И. И. Сосницкий. Он играл дерзкого насмешника и весельчака. Такая трактовка резко отличалась от исполнения декламирующего В. А. Каратыгина, изображавшего величественного героя из эпохи седой древности. Контраст был столь велик, что после первых двух спектаклей Сосницкий был вынужден отказаться от роли, передать ее В. И. Рязанцеву и перейти на комедийную партию Репетилова, которую играл сочно, умно и весело.

В Москве роль Чацкого в 1839 году перешла от Мочалова к И. В. Самарину. Многие современники утверждали, что более яркого Чацкого русская сцена не видела вообще. Самарин, по отзыву А. Григорьева, «был прежде всего образованный человек, ни на шаг не отступающий от светских привычек». Это сказалось и в его манерах, и в умении носить фрак, и в его речи. Рисуя «портреты» фамусовской Москвы, актер поражал богатством интонаций, ярким выражением патриотического чувства и одновременно доносил до зрителей свою горячую любовь к Софье. Играя рядом со Щепкиным, он в тон с ним передавал предельную натуральность своих переживаний, драматизм своего интимного чувства.

Но настал момент, когда Самарину пришлось переходить на новое амплуа. Теперь он принял от Щепкина роль Фамусова, продолжив его традицию воплощения этого образа. Театральный критик А. И. Баженов находил теперь в Самарине московскую барственность, умение применяться к обстоятельствам, сохраняя «сановитое, величавое, исполненное наружного достоинства лицо». Фамусов-Самарин мог быть и шутливым с Лизой, и угодливым со Скалозубом. При этом он всегда оставался живым человеком, «сладким», даже когда он горячился, не слишком страшным даже в своем гневе.

Чацкого теперь в Малом театре играл С. Шумский, который, стремясь преодолеть сложившийся трафарет резонерского исполнения этой роли (так, например, изображал грибоедовского героя А. Нильский), выдвинул на первый план мотив неразделенной любви. Чацкий жил ныне глубоким и трепетным чувством. В том же ключе воплощал его образ в Петербурге Н. Сазонов. Оба актера передавали свои горестные переживания страстно влюбленных людей, непонятых Софьей, которую в Малом театре с 1864 года играла юная Г. Федотова, а в Александринском - А. Стрельская. Любопытно, что первая из них около сорока лет исполняла роли бессмертной комедии: в гостиную Фамусова она впервые «впорхнула» младшей княжной Тугоуховской, а последний раз грузно вышла из нее старухой Хлестовой.

В связи с болезнью и смертью И. Самарина роль Фамусова в Малом театре перешла в 1887 году к А. П. Ленскому. Актер сумел этот образ довести до уровня шедевра сценического искусства. Он играл сластолюбивого волокиту, неравнодушного к любому женскому существу, будь то внесценическая мадам Розье или снующая рядом Лизанька. Исполнение Ленского отличалось бытовой сочностью и блеском. Актер передавал и фамусовскую болтливость, и легкомыслие, и всегдашнюю праздность. По словам искусствоведа С. Дурылина, в Фамусове Ленского «каждая кровинка, каждый мускул соответствовали образу барина из не очень знатных, «управляющего казенным местом» не из самых важных, зато крепостника из самых твердых». Такая трактовка оттенялась игрой Чацкого - Ф. Горева, воскресившего мочаловские романтические традиции, и гротескным исполнением К. Рыбаковым роли Скалозуба.

С 1888 года в том же спектакле Софью после Е. Васильевой стала играть А. Яблочкина. Она воплотила сложный противоречивый характер. Была она героиней красивой, изящной, умной, наблюдательной, острой на язык, отличной партнершей Чацкого, и в то же время достойной дочерью своего отца, властной, независимой, мстительной. Актриса в традиции Г. Федотовой за свою долгую сценическую жизнь воплотила самых разных женщин грибоедовской пьесы: Софью, Наталью Дмитриевну, Хлестову, только в роли дочери Фамусова она пребывала более двадцати лет. По-иному образ Софьи воплощала с 1890 года на сцене Александринского театра В. А. Мичурина-Самойлова. Актриса исходила из того, что ее Софья и в прошлом была увлечена Чацким, и ныне любит его горячо и страстно. В своих воспоминаниях она мотивирует свое истолкование так: «..Женское самолюбие Софьи ранено тем, что он оставил ее. Чтобы забыть Чацкого, она старается полюбить Молчалина, но это не удается... Только Чацкого любила моя Софья, моя Софья вся была в Чацком».

С 1891 года роль Фамусова в Малом театре исполнял В. Н.Давылов. Он приступил к воплощению этого образа значительно раньше, играя в провинции и в Петербурге. Теперь он вышел хозяином фамусовского дома во всеоружии своего мастерства. Это был прежде всего живой человек со всеми его пороками, достоинствами и слабостями. Он был «брюзглив и лукав, добр и труслив; он жив и быстр, - вспоминает театровед П. Марков. – ...Вот бегает он по сцене мелкими и торопливыми шажками, лукаво глядит на зрителя, на партнеров; между зрителем и исполнителем тесная связь. <…> Он - весь для зрителя, весь с публикой». Это и раболепный чиновник, и ворчливый отец, встревоженный поведением дочери, и баловник, крадущийся кошачьими шагами к Лизе, и хлебосол, влюбленный в Москву.

Рядом с Давыдовым роль Чацкого исполнял сначала романтический А. И. Южин (он играл эффектного героя с сильными чувствами и возлюбленного, измученного «мильоном терзаний»), а затем П. М. Садовский, внук прославленного Прова Садовского. П. М. Садовский изображал гордого в своем одиночестве героя, смелого в мыслях и острого в эпиграммах, носителя честного негодования и высокого ума.

Романтическую трактовку образа возвратил на сцену Мамонт Дальский, игравший в провинциальных театрах и в Петербурге. В его исполнении это был громовержец, ниспровергатель всех устоев тогдашней жизни, яркий бунтарь. В последней фразе Чацкого «...где оскорбленному есть чувству уголок» он делает мощный акцент на слово «есть», отчего вся роль звучала оптимистически бодро и победно. Романтическое начало этой роли темпераментно передавал и актер Александринского театра Б. М. Юрьев. Его Чацкий, по словам критика А. Кугеля, это «брезгливый Чацкий, отчитывающий фамусовскую Москву потому что пошлость ее и банальщина оскорбляют красивую форму жизни. Он стряхивает эту пошлость, как стряхнул бы какое-нибудь насекомое, ползущее по рукаву его фрака». В то же время Б. М. Юрьев раскрывал романтическую страсть, неукротимый порыв, привнося - в традициях Мочалова - трагедийный аспект в образ Чацкого.

В 1906 году знаменитый спектакль «Горе от ума» был создан возникшим Художественным театром в Москве. Игра блистательных актеров, костюмы, декорации, свет, музыка - все было впервые подчинено единому режиссерскому решению В. И. Немировича - Деченко и замыслу художника В. А. Симова. К. С. Станиславский, исполняя роль Фамусова создавал образ монументального самодура, который тем не менее в чем - то пасовал перед Чацким. Этот Фамусов отличался большим бытовым жизнеподобием, колоритным исполнением, сатирической остротой образа, хотя иногда грешил излишним натурализмом. В том же спектакле роль Скалозуба играл М. Леонидов, создавая образ тупого офицера аракчеевской выучки, каждой фразой как бы вопрошая: «Где же тут человек?» Молчалина с большой бытовой правдой воплощал И. Адашев, Лизу исполняла М. П. Лилина, соединяя черты простодушной крестьянской девушки и горничной, овладевшей городским здравомыслием и лукавством. Но, быть может, наиболее свежим и оригинальным решением отличался в этом спектакле образ Чацкого. Играя эту роль, В. И. Качалов выделял лирическую тему, но одновременно максимально акцентировал ум, присущий герою. Для этого он даже гримировался под Грибоедова, стараясь приблизить свои мысли и свою иронию к убеждениям автора. Подкупало и мягкое обаяние его Чацкого. О. Андровская вспоминает, как Качалов вбегал на сцену и как она - в роли Лизы - замирала от восхищения, видя его счастливые, молодые, умные, полные любви и надежд глаза, обращенные к Софье - М. Н. Германовой. А для самого Качалова Чацкий в ту пору был дорог прежде всего «как борец, как рыцарь свободного духа и герой общественности. Дорог тот Чацкий, который каждую минуту готов зажечься гневом и ненавистью».

Ярко новаторской, исключительно нетрадиционной стала постановка пьесы, предпринятая В. Э. Мейерхольдом в его театре в 1928 году. Спектакль, оформленный В. Шестаковым и композитором В. Асафьевым, назывался «Горе уму!», включал в себя фрагменты из различных редакций комедии, выводил действие за пределы фамусовского дома, представлял Чацкого как участника движения декабристов и передавал его трагедию в столкновении со страшной силой фантомов. Спектакль, обвиненный тогда во всех смертных грехах (формализме, социологизме, модернизме), надолго запомнился своими гротескными масками, автоматизмом их движений, механистичностью их жестов. Все эти персонажи вроде Фамусова (И. Ильинского), Скалозуба (Л. Боголюбова) надвигались на Чацкого (его сначала остро играл Э. П. Гарин, а потом М. И. Царев), романтика, мечтателя, поэта, чтобы сломить его, убрать, стереть.

Очередные интересные сценические решения вновь связаны с Малым театром, в котором в 1911 году утверждается - наряду с актерским - режиссерский принцип постановки. Заслуга здесь принадлежит Е. Лепковскому и художнику Л. Браиловскому. В то же время в театре блистали М. Е. Ермолова в роли Хлестовой, К. Н. Рыбаков в «партии» Фамусова, А. И. Южин в роли Репетилова, О. О. Садовская - графиня-бабушка, Е. К. Лешковская - графиня-внучка, М. М. Климов - Загорецкий, В. Н. Пашенная - Лиза.

Одним из ярких достижений театра стало исполнение роли Фамусова А. И. Южиным. Как свидетельствует театровед С. Кара-Мурза, актер укрупнял в своем персонаже важного московского чиновника 20-х годов, раскрывал символ власти дореволюционной России. Незабываемой была сцена, где Фамусов затыкает уши от речей Чацкого; актер сознательно делал своего героя «объектом сатиры».

Выдающимся событием на русской сцене стал спектакль Малого театра 1938 года. Поставленный П. М. Садовским, И. Я. Судаковым и С. П. Алексеевым, оформленный, декорациями Е. Е. Лансере, он дал ряд ярких актерских решений. Это и Молчалин в исполнении Г. Терехова, и Наталья Дмитриевна - Е. Шатрова, и княгиня Тугоуховская - Е. Турчанинова, и графиня-бабушка - В. Рыжова, и Загорецкий - И. Ильинский, и Хлестова - В. Массалитинова.

М. И. Царев в этом представлении раскрывал в Чацком натуру активную, живую и человечную. Актер стремился показать не политического идеолога и трибуна, не участника тайного общества, а пылкого и страстного человека, жадно тянувшегося к правде, презирающего глупость, невежество, наглость и фальшь.

Когда Царев перешел на роль Фамусова, в том же театре честь играть Чацкого досталась В. Соломину. Актер подкупал своей молодостью, горячей искренностью, непосредственностью поведения. Возможно, новый исполнитель слишком уж подчеркивал озорное веселье молодости. Зато в финале артист выразительно передавал горечь и муку истерзанного сердца; после последних слов своего монолога об «уголке» Соломин вновь поднимался по ступеням лестницы, чтобы еще раз взглянуть на свою утраченную возлюбленную, а затем стремительно сбегал вниз, навсегда прощаясь с фамусовским миром.

Наконец, скажем о спектакле 1962 года в Большом Драматическом театре, поставленном в Петербурге (тогда Ленинграде) Г. А. Товстоноговым. Здесь резко выделился образ Молчалина, воплощенный К. Лавровым и М. Волковым. Этот персонаж пьесы оказался наделенным безусловным умом, насмешливостью, расчетливостью, остротой речи, язвительностью, элегантностью. Недооценивать подобного Молчалина нельзя. Он явно превосходит Чацкого проницательностью, он торжествует над ним с холодным цинизмом. Этот Молчалин принадлежит к миру хищников, и в этом своем качестве он значительно опаснее домовитого Фамусова (В. П. Полицеймако). Поэтому он так пристально всматривается в черты и поведение Чацкого, стремясь нащупать в них наиболее уязвимое место, чтобы свалить соперника.

Новыми гранями в этом спектакле был наделен и характер Софьи. Т. Доронина, воплощая эту роль, раскрывала в ней и недюжинную волю, и яркую страсть, и нежность, и душевное благородство, и горечь от поруганного доверия, и трагедию поверженной любви. Зритель любовался той Софьей и видел в ней друга Чацкого.

Очень непохожим на прежних Чацких был и актер С. Юрский. Он неуклюж, некрасив, неловок, доверчив. Зато он выглядит предельно естественным, размышляющим на сцене, показан далеким от штампов; в нем преобладает неподдельность поведения молодого человека, и этим он оказался близким современному зрителю.

Актер В. Бабочкин выступил против спектакля и заявил о разрыве постановки с традициями русского театра. Еще дальше пошел Н. В. Видинеев, который в журнале «Вопросы философии» писал о разрушении Г. Товстоноговым исторической конкретности и привычного толкования комедии Грибоедова, сделанном во имя модернизации и моды.

Перед нами прошли многообразные сценические решения пьесы и знакомых нам образов грибоедовской комедии. Они говорят о возможности различного прочтения этих ролей, об их объемности, многогранности, о неувядаемом гении Грибоедова и бессмертии его творения.

Литература о усадьбе А. С. Грибоедова - Хмелита:

1. Нефедов, А.Несостоявщийся помещик Александр Грибоедов в усадьбе Хмелита / А. Нефедов.- Текст: непосредственный // Темные аллеи.- 2019.- № 3.- С. 14-20.

2. Филиппова, А. «Именьем, брат, не управляй оплошно...»: Люди, заботы и радости Хмелиты и окрестностей / А. Филиппова.- Текст: непосредственный // Знание - сила.- 2017.- № 8.- С. 35-42.

3. Симакина, Г. Грибоедовская Хмелита: Музей-заповедник Грибоедова / Г. Симакина.- Текст: непосредственный // Литература.- 2005.- № 1.- С. 40

1. Литература о А. С. Грибоедове (1790-1829):

2. Тростин, Е. Вместе навеки: А. Грибоедов и Нино Чавчавадзе / Е. Тростин.- Текст: непосредственный // Свой.- 2023.- август.- С. 3-7.

3. Федоров, Н. Управление гневом / Н. Федоров.- Текст: непосредственный // Вокруг света.- 2019.- № 2.- С.102-107.

4. Осипов, Ю. «Алмаз» Грибоедова / Ю. Осипов.- Текст: непосредственный // Смена.- 2018.- № 5.- С. 14-30.

5. Грудкина, Т. «… мы с тобой сошлисьи навек...»: Нина Грибоедова (Чавчавадзе) / Т. Грудкина.- Текст: непосредственный // Уроки литературы.- 2015.- № 5.- С. 1-4.

6. Дмитриев, С. Н. Тайны великой судьбы: А. С. Грибоедов / С. Н. Дмитриев.- Текст: непосредственный // Русская история.- 2015.- № 3.- С. 22-28.

7. Варкан, Е. «Шах», Нос - и Грибоедов / Е. Варкан.- Текст: непосредственный // Наука и религия.- 2015.- № 1.- С. 23-25.

8. Лебедева, Э. «Единственный мой Грибоедов...» / Э. Лебедева.- Текст: непосредственный // Тайны и преступления.- 2014.- № 1.- С. 17-25.

9. Борисов, И. Мы с тобой сошлись навек / И. Борисов.- Текст: непосредственный // Семья и школа.- 2013.- № 7/8.- С. 54-57.

10. Варкан, Е. Раскрылся пол, и вы оттуда, или Сон в руку: А. С. Пушкин и А. С. Грибоедов / Е. Варкан.- Текст: непосредственный // Литературная учеба.- 2012.- № 6.- С. 196-219.

11. Сухих, И. Александр Сергеевич Грибоедов (1795/1790-1829) / И. Сухих.- Текст: непосредственный // Нева.- 2012.- № 8.- С. 158-181.

12. Мещеряков, В.Я зрю тебя идущим в путь…: А. Грибоедов / В. Мещеряков.- Текст: непосредственный // Знание-сила.- 2011.- № 6.- С. 61-68.

13. Мамедов, Р. Прерванная миссия: А. С. Грибоедов / Р. Мамедов.- Текст: непосредственный // Эхо планеты.- 2011.- № 6.- С. 30-33.

14. Бестужева-Лада, С. След на руке: А. Грибоедов / С. Бестужева-Лада.- Текст: непосредственный // Смена.- 2010.- № 8.- С. 90-93.

15. Радомская, Т. И. Проблемы книги, ума и знания в творческом мире А. С. Грибоедова / Т. И. Радомская.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2007.- № 10.- С. 11-13.

16. Безелянская, А. Ах, Амур проклятый!..: А. С. Грибоедов и Нина Чавчавадзе / А. Безелянская.- Текст: непосредственный // Студенческий меридиан.- 2005.- № 4.- С. 54-55.

17. Киреев, Р. Грибоедов: «Все на нее глядел, задумался, сердце забилось» / Р. Киреев.- Текст: непосредственный // Наука и религия.- 2003.- № 10.- С. 22-25.

18. Смородкин, С. Александр Грибоедов: Жизнь после смерти / С. Смородкин.- Текст: непосредственный // Смена.- 2002.- № 3.- С. 16-28.

19. Грибоедов в воспоминаниях современников .- Текст: непосредственный // Уроки литературы.- 2001.- № 6.- С. 2-13.

20. Лосев, В. Еще никто навечно не покорил русских: А. С. Грибоедов / В. Лосев.- Текст: непосредственный // Слово.- 1999.- № 4.- С. 8-11.

21. Берже, А. Смерть А. С. Грибоедова / А. Берже.- Текст: непосредственный // Юность.- 1996.- № 11.- С. 70-77.

22. Полевой, К. А. Грибоедов А. С. / К. А. Полевой.- Текст: непосредственный // Русская словесность.- 1996.- № 2.- С.20-22.

23. Орлик, О. Трагический конец дипломатической деятельности А. С. Грибоедова / О. Орлик.- Текст: непосредственный // Новая и новейшая история.- 1994.- № 6.- С. 147-171.

24. Струве, П. Б. Лицо и гений Грибоедова / П. Б. Струве.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 1994.- № 1.- С. 3-5.

Список литературы по произведению А. С. Грибоедова «Горе от ума»:

1. Злотникова, Т. «Не странен кто же»: театральные разгадки трагикомических загадок А. С. Грибоедова«Горе от ума» / Т. Злотникова.- Текст: непосредственный // Русская словесность.- 2019.- № 2.- С. 12-20.

2. Золотусский, И. П. Прости, Отечество: «Горе от ума»: дорога автораи его героя / И. П. Золотусский.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2018.- № 11.- С. 2-6.

3. Симонова, И. В. Родо-жанровое своеобразие комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» / И. В. Симонова.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2016.- № 12.- С. 14-15.

4. Сорвина, М. Диалоги глухих: А. С. Грибоедов «Горе от ума» / М. Сорвина.- Текст: непосредственный // Знание-сила.- 2015.-№ 6.- С. 121-126.

5. Ранчин, Андрей. Ум с сердцем не в ладу: Образ Чацкого и авторская позиция в «Горе от ума» / А. Ранчин.- Текст: непосредственный // Новый мир.- 2015.-№ 2.- С. 166-190.

6. Шутан, М.Кто он - Чацкий? / М. Шутан.- Текст: непосредственный // Литература.- 2014.-№ 5/6.- С. 33-36.

7. Лебедев,Ю. В.Самонадеянный уми самовлюбленное сердце в комедии «Горе от ума» А. С. Грибоедова / Ю. В. Лебедев.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2013.-№ 9.- С. 2-7.

8. Пенская,Е.Н.Миф Чацкого / Е. Н. Пенская.- Текст: непосредственный // Литература.- 2013.-№ 2.- С. 15-18.

9. Ланщиков, А. П. «Горе от ума» как зеркало русской жизни / А. П. Ланщиков.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 1997.- № 5.- С. 31.

10. Баженов, А. М. К тайне «Горя»: Идеи и образыкомедий А. С. Грибоедова «Горе от ума» / А. М. Баженов.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 1997.- № 2.- С. 18.

11. Грекова, Е. В. Еще один прототип Чацкого? / Е. В. Грекова.- Текст: непосредственный // Русская словесность.- 1996.- № 2.- С. 6.

12. Бабаев, Э. Г. Притча о разуме / Э. Г. Бабаев.- Текст: непосредственный // Русская речь.- 1995.- № 1.- С. 20.

сост. Пахорукова В. А.

ред. Вахтина Е. Н.