Версия для печати

«Гений - неисчерпаем» (к 120-летию Михаила Александровича Шолохова)

Библиографическое пособие. Курган. 2025

Михаил Александрович Шолохов – русский советский писатель, журналист и киносценарист, военный корреспондент, полковник. Лауреат Сталинской премии первой степени, Ленинской премии. Дважды Герой Социалистического Труда.

Шолохов - третий после Ивана Бунина (1933) и Бориса Пастернака (1958) лауреат Нобелевской премии по литературе среди русских писателей, премия была присуждена ему за роман «Тихий Дон» - «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время».

Шолохов известен прежде всего своим романом»Тихий Дон». Но он является автором таких произведений как «Судьба человека», «Поднятая целина», и «Донские рассказы».

Библиографическое пособие «Гений - неисчерпаем» , посвящено творчеству и жизни писателя. В работе использованы статьи из периодических изданий, имеющиеся в фонде Центральной городской библиотеки им. В. В. Маяковского.

Литература о писателе расположена в обратной хронологии.

Шолохов - это гений, шекспировского уровня. И убежденный патриот своего Отечества. Это художник, который смог выразить народный взгляд на революцию, в котором есть предчувствие объяснения великой Победы в 41-м и спасения мира от коричневой чумы. И бесстрашная правда о колоссальной трагедии, которой была в жизни революция и Гражданская война. И более правдивой книги, более жестокой и беспощадной книги о революции никем не создано.

Феликс Кузнецов

«Тихий Дон» ХXI века

Как невозможно представить Россию без Кремля, без собора Василия Блаженного, без музыки Модеста Мусоргского, Петра Чайковского, Сергея Рахманинова, так и невозможно представить нашу культуру без Михаила Шолохова, без его романа «Тихий Дон».

Только сейчас с высоты нашего времени становится понятным, каким подвигом писателя стало создание романа «Тихий Дон», величайшего эпоса ХХ столетия. Не меньшего подвига и мужества требовалось Шолохову, что-бы напечатать, донести до читателя свою неожиданную, как гром среди ясного идеологического неба, книгу.

Мы не знаем, сколько лет легендарный Гомер писал свою «Илиаду» и «Одиссею», но точно знаем, что русский эпос Шолоховым создавался на протяжении пятнадцати лет. В конце двадцатых годов прошлого столетия вышли первые две книги романа. «Тихий Дон» словно сорвал какую-то гигантскую завесу, за которой происходили страшные, непонятные, не объяснимые обыденным сознанием события, неуправляемая стихия народного бунта, смешанного с горем, страданием, безумием... Поразившись правде и силе слова новой книги, многие, впервые после октября 1917 года, поверили, что появился истинно народный писатель, «Тихий Дон» написан о них, каждый читающий эту эпопею находил в романе самого себя, свои мысли, переживания…

М. А. Шолохов: штрихи к биографии

Родословная Михаила Александровича Шолохова уходит в даль веков и теряется в дымке легенд и полудостоверных сказаний.

Предки Михаила Шолохова были уроженцами Зарайского уезда Воронежской губернии - древней земли русской, от которой торилась тропинка к Дону. Тут связи глубокие, исторические. Отсюда, из Воронежского края текли на вольный тихий Дон ручейки люда предприимчивого и вольнолюбивого. Такого, каким он запечатлен в исторических хрониках, в устном народном творчестве... Перенесемся мысленно на несколько столетий в прошлое. Середина ХVII века. Зарайск. Крепость. Из глубин веков доносятся голоса русских людей, мелькают их разноликие образы. Мы видим Зарайский кремль, «государевых людей» - стрельцов и пушкарей, слышим гомонящий почти круглые сутки людской муравейник. Отчетливо доносится скрип телег, звон кос, удары молота о наковальню, стук топоров. Звонкие бабъи голоса и детский визг не смолкают до густых сумерек. Смех, шум, гам. И чего тут только нет! Кабаки, кибитки, кузницы, колымаги, лужи, зазывалы, карусели, балаганы... Тут и там торчат взмокшие бороды купцов, белеют полинялые рубахи на широких плечах мужиков, пестрят ситцевые наряды и расписные шали модниц, а там - на крепостном валу отсвечивают медные пушечные стволы. А в годину лихолетья - штурм крепости, грохот пушечной канонады, стоны раненых, горе, голод, смерть. В бескрайних просторах России разносится тревожный колокольный звон...

В горниле труда и борьбы закалялся русский характер. За грозными стенами Зарайского кремля располагались слободы. Здесь жили служители культа и хорошо обученные военному делу люди, несшие «службу государеву» - стрельцы, пушкари - и их семьи. Они никогда не были крепостными, и их главной обязанностью была защита города от неприятеля и участие в военных походах. На территории Зарайского кремля в Пушкарской слободе, как свидетельствуют архивные документы, жили Шолоховы, первое упоминание о которых относится к 1715 году.

Здесь корни фамильного дерева писателя. В Пушкарской слободе насчитывалось 12 дворов. Если стать лицом на север, можно определить расположение жительства предков Михаила Александровича. Итак, прямо перед нами будет лестница на крепостную стену, слева Стрелецкая слобода (место проживания стрельцов), справа - слобода Пушкарская. Здесь в самом крайнем доме жили пушкари Сергей Фирсович и Василий Фирсович Шолоховы, прапрадеды Михаила Александровича. Напротив и чуть налево - роща Свинушка со Святым Колодцем. А рядом - единоверческая церковь, к которой примыкает старообрядческое кладбище, где покоится прах зарайских Шолоховых... Так было когда-то. Время стремит свой бег, и все меняется до неузнаваемости: даже некогда цветущие города являют собой ныне жалкое зрелище, а могущественные и гордые государства близятся к упадку. Что уж говорить о метаморфозах рода людского, и тем более человеческих судеб.

Изменился и Зарайск вместе со своими обитателями. Род пушкарей Шолоховых пополнился купцами, прасолами, бедными мещанами, средней руки предпринимателями. Разбрелись по земле русской потомки доблестных пушкарей, среди которых были и ратоборцы, и горькие неудачники, и умельцы, и буйные головы, и талантливые мечтатели. Прадед писателя Михаил Иванович не отличался ни здоровьем, ни удачей, и его единственный сын Михаил Михайлович метался в поисках заработка. Так он попал на Дон, а вскоре переехал сюда с женой и сыновьями - Николаем и Александром. Поселился дед писателя на хуторе Кружилине, здесь же открыл торговую лавку, в которой поставил приказчиком сына Александра. Первое упоминание о Шолоховых в документах Вешенской станицы относится к 1890 году.

Сам Шолохов мало говорит о своих предках.

Об отце писателя Александре Михайловиче известно, что родился он в 1865 году в Рязанской губернии Зарайского уезда, что он выходец из мещан, русский, закончил приходское училище. До 12 июня 1921 года был заведующим магазином, затем работал в Статистическом бюро, райприемпункте станции Каргинской. В 1931 году Михаил Шолохов писал: «Отец - разночинец, выходец из Рязанской губернии, до самой смерти (1925 г.) мнял профессии. Был последовательно «шибаем» (скупщиком скота), сеял хлеб на покупной казачьей земле, служил приказчиком в коммерческом предприятии хуторского масштаба, управляющим паровой мельницы и т. д.». Недавно в станице Каргинской обнаружена метрическая книга бракосочетавшихся в 1913 году в местной церкви. Этот документ дает возможность точно установить год рождения отца писателя - 1865. 29 июля в метрической книге сделана запись: «Мещанин Рязанской губернии города Зарайска Александр Михайлович Шолохов, православного вероисповедания, первым браком... Лет жениху 48. Еланской станицы (хутора Каргина) вдова казака Анастасия Даниловна Кузнецова, православного вероисповедания, вторым браком. Лет невесте 42». Венчали их священник Емельян Борисов и псаломщик Яков Проторчин в присутствии поручителей: «от жениха - мещанин Иван Сергеевич Левочкин и мещанин Петр Михайлович Шолохов. От невесты: крестьянин Тамбовской губернии Козьма Кондрашов и мещанин Воронежской губернии Владимир Николаевич Шерстюков».

Александр Михайлович был иногородним. Это не могло не сказаться на его социальном положении, хотя он пользовался у местных казаков уважением за образованность, смышленость и добрый юмор. Он был эрудированным человеком, много читал, увлекался философией, любил художественную литературу (А. Толстой, Гончаров, Чехов, Пушкин, Лермонтов, Шекспир). В конце 1919 года Александр Михайлович переезжает из хутора Прешаков сначала в хутор Рубежный к давним своим товарищам - Филиппу Андреяновичу Попову и Максиму Ивановичу Воробьеву. Летом 1921 года возвращается в ставшую к тому времени станицей Каргинскую, где поступает в заготконтору, однако служит здесь недолго (четыре с лишним месяца). Тяжелая болезнь надолго приковала его к постели. Скончался в декабре 1925 года, успев прочитать первые рассказы своего любимого сына.

А что известно о матери Шолохова? Михаил Александрович, будучи весьма скромным и застенчивым, обычно избегал разговора о своей личной и близких ему людей жизни. Кое-какие сведения о матери он сообщил в письме к украинскому драматургу Василю Минко: «Что касается матери, то восстановить невозможно, известно, что дед ее жил на Черниговщине и на Дон был вывезен с молодой женой, и теперь (после смерти всех стариков) просто ничего невозможно восстановить. Вместе с моим прадедом, которого купил помещик Попов, были вывезены с Черниговщины, насколько я помню по рассказам матери, еще 14 - 16 семей, вместе с ними помещик купил 2 - 3 семьи на Полтавщине да несколько семей в Воронежской губернии». Это признание является дополнением к тому, что было сказано в 1931 году: «Мать - полуказачка, полукрестьянка. Грамоте выучилась, когда отец отвез меня в гимназию, для того, чтобы, не прибегая к помощи отца, самостоятельно писать мне письма. До 1912 года и она и я имели землю: но она как вдова казака, а я как сын казачий, но в 1912 году отец мой, Шолохов, усыновил меня (до этого был он не венчан с матерью), до 8 лет Михаил Александрович Шолохов был записан как Михаил Стефанович Кузнецов. О родителях Анастасии Даниловны имеются устные свидетельства. Ее отец, Данила Александрович, работал садовником у помещика Попова, а мать, Акулина, прислуживала по хозяйству: стряпала, убирала в доме, стирала панское белье. Так и умерли в бесправии и нищете.

В малоизвестной автобиографии, написанной 4 марта 1937 года, Шолохов поведал о родителях и близких своей супруги Марьи Петровны. «Отец жены - Громославский П. Я. до Октябрьской революции был станичным атаманом ст. Буконовской Хоперского округа, затем почтарем. В 1919 году во время Верхне - Донского восстания против Советской власти со своим старшим сыном добровольно вступил в красную Слащевско - Кумылженскую дружину, летом в этом же году был захвачен в плен белыми, предан военно-полевому суду и приговорен к 8 годам каторги, которую и отбывал в новочеркасской тюрьме вплоть до занятия его в начале 1920 года красными войсками. С 1920 года по 1994 был заведующим станичным земотделом, а затем псаломщиком в течение, кажется, 9 лет. Судился за невыполнение с/х налога, получил 3 года принудработ. но досрочно был освобожден и восстановлен в избирательных правах. Сейчас живет в ст. Вешенской и находится на моем иждивении.

Старший брат жены - Громославский Василий до Октябрьской революции был псаломщиком. Сейчас работает в совхозе.

Младший брат до 1917 года учился, с 1920 года был совслужащим, сейчас учительствует в начальной школе в х. Черновском Вешенского района.

Сестры жены до 1917 года учились, после учительствовали. В настоящее время две из них - домашние хозяйки, а третья, и последняя - работает в Ростове-на-Дону в музее рево- люции».

Шолохов же связывает свою жизнь со станицей Вешенской - прочно и навсегда. В «Кратком описании станиц области Войска Донского» помещены о ней любопытные сведения. Вешенская станица, по местному выражению Вешки, поселена на левом берегу Дона и озера Содового, в 75 верстах от Окружной станицы. Прежде она находилась тоже на левой стороне Дона, в лугу между озером Разсоховатым и Доном, против хутора Базки, который находился на правом берегу Дона и служил старому городку базами во время весеннего половодья. В 1740 году станица Вешенская соединилась с Решетовской и перешла из старого городка на настоящее место; причина переселения ее было разорение от наводнений. По преданию, станица Вешенская основана в 1640 году; во всяком случае в 1672 году городок Вешки уже существовал. Станица Вешенская делится на две части: Решетова (верхняя) и Вешки (нижняя).

До 1776 года в станице была деревянная, во имя архистратига Михаила церковь, пере- несенная в 1740 году из старого городка; в том же году вместо нее начали строить каменную, с такою же колокольнею и оградою, с тем же наименованием, с приделом святого апостола Иоанна Богослова. Придел освящен был 26 ноября 1780 года, а главный престол - 28 декабря 1786 года. В 1853 году в нижнем конце этой станицы заложен другой каменный храм - во имя Св. Троицы, с приделом Успения Божией Матери - освящен в 1858 году.

М. А. Шолохов всегда гордился тем, что родился, вырос и жил на Дону, среди казачества, из недр которого вышел легендарный Степан Разин, любимец всего славянского мира. История донского казачества насчитывает пять веков. Вольнолюбивый дух, неприязнь ко всякому принуждению породили своеобразное устройство казачьих станиц: выборность гражданских и военных руководителей, отсутствие строгой централизации и государственности. Правда, социальное неравенство вскоре развилось и среди казачьего населения. Донские казаки сыграли выдающуюся роль в грандиозных крестьянских войнах ХVII века, связанных с именами Ивана Болотникова и Степана Разина, а также казачье-крестьянским восстанием под предводительством Кондратия Булавина в начале ХVIII века. Начиная с ХVII века казачество становится социальным сословием - служилым земледельческим населением, которому вменяется обязанность нести регулярную воинскую службу. Но за это оно получает определенное жалованье, снабжается продовольствием, вооружением и т.д.

Со временем казачья сословная обособленность возрастает, закрепляясь различными законодательными актами. Во всех войнах, которые вела Россия с середины ХVII века, вплоть до первой мировой войны, казачьи части (преимущественно конные) принимали участие. Особо заметную роль казаки сыграли в Семилетней войне (1756 - 1 763), Отечественной войне 1812 года, Крымской (1853 - 1856) и русско-турецкой (1877-1878) войнах. Постепенно казачество превратилось из вольнолюбивой и несколько архаической массы в привилегированную военную касту. Звание казака и вытекающие отсюда права в старейшем донском воинстве переходили по наследству, посредством брака - исключения из общих правил были сравнительно редки. Казаки «никогда не знали крепостного права, как никогда не испытывали и того классового гнета, который выпал на долю их собратьев - крестьян и работных людей. Воинская доблесть казаков, снискавшая им славу и уважение по всей России, да и не только в России, психологически укрепляла и сплачивала их в чувстве сословного превосходства». Шолохов стал достойным наследником вольнолюбивого духа и гражданской доблести донского казачества.

Едва ли случайно, что мы почти ничего не знаем о духовном мире молодого Шолохова. Родился 14 мая 1905 года в хуторе Кружилинском станицы Вешенской Донского округа. Детские годы прошли в х. Кружилинском. Учился в Каргине, Москве, Богучаре и Вешенской. Окончил четыре класса гимназии. В декабре 1924 года опубликовал первое художественное произведение - рассказ «Родинка», а через два года начинает писать большой роман. И до такой степени стремительно овладевает высотами художественного мастерства и неподражаемым искусством исторического анализа, что к сентябрю 1927 года была готова первая, а к марту 1928 года - вторая книга бессмертного «Тихого Дона». Будто ничем другим в жизни Шолохов не был, кроме как великим писателем. Но об этом позже.

В автобиографии 1931 года Михаил Александрович обронил фразу: «Мать... грамоте выучилась... для того, чтобы... самостоятельно писать мне письма». Для писателей и критиков этого заявления было достаточно, чтобы они стали утверждать - главное влияние на формирование характера, личности, интересов и вкусов Шолохова оказала его мать. Это - заблуждение. Конечно, мать есть мать - и сын унаследовал от нее какие-то черты. Но нельзя это возводить в абсолют и говорить о том, чего не было. Дело в том, что по своему характеру сын совершенно не походил на свою мать. При всей доброте и домовитости Анастасия Даниловна была женщиной суровой и властной. Сын же ее, Михаил Александрович - человек веселого нрава, жизнерадостный, мягкий и чуткий к людям и удивительно тактичный. И любил свою мать.

И все-таки: все духовно просветленное, интеллектуальное, высокое - это от отца, это его влияние. Александр Михайлович был отзывчивым, скромным, застенчивым, а еще острослов, умница и книгочей. Именно таким его знали и уважали во всей округе. Он хорошо разбирался в философии и любил русскую классическую литературу. В доме Александра Михайловича была хорошо подобранная библиотека, свежие газеты и журналы. Есть все основания утверждать, что тяга к знаниям, любовь к искусству, интерес к людям, то есть духовный мир писателя, формировались исключительно под влиянием отца.

Уже в 12 лет Михаил рассуждал на философские темы. А вскоре «философские разговоры» переросли в жаркие споры, и нередко побежденный отец примирительно говорил сыну: «Ох, Мишка, диалектика тебя заела!» Александр Михайлович даже прозвище сыну дал - Спиноза. Когда тот начинал с ним спорить, улыбаясь говорил: «Ну-с, Спиноза, что ты скажешь по этому поводу?» В довоенной библиотеке Михаила Шолохова были собрания сочинений Канта, Шопенгауэра, Ницше, Спинозы (приложения к журналу «Нива»), а книги Гегеля - в коленкоровом переплете с золотым тиснением.

Миша Шолохов научился читать с пяти лет и всю жизнь не обходился без книги. Читал очень много, интересы его были широки - от философии до книг по сельскому хозяйству. Русскую и зарубежную классику он знал хорошо. Детская память (а память у Шолохова была феноменальной и такой оставалась до последних дней!) накрепко сохранила массу пережитых эмоций, фактов, жизненных реалий, стихов самых разных поэтов. При желании он мог часами читать Бунина, Тютчева, Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Байрона, Шелли. Правда, никогда не старался блеснуть своими знаниями и памятью в кругу знакомых, хотя умел очень кстати прочитать какое-нибудь стихотворение или подходящий к случаю отрывок из произведения того или иного автора. Не чужд был Шолохов и пристрастия к творчеству ряда поразивших его писателей. Так, в 30-е годы, после лоездки в Европу, в Париж, его увлекла прелесть стихов Дона Аминадо, ставшего известным нашему читателю лишь в 80-е годы. Шолохов же знал наизусть весь его сборник «Накинув плащ...». Многие стихотворения поэта-эмигранта считал не ниже бунинских, но особенно высоко ценил Дона Аминадо за любовь к России, не угасшую с годами в изгнании, а еще за тонкий и добрый юмор.

С 1918 по начало 1920 года семья Шолоховых находилась поочередно в станицах Еланской и Каргинской Верхнедонского округа. Трудное было время: белые и красные волны захлестывали Донщину - бушевала гражданская война. Подросток Миша «впитывал» происходящие события (а голова хорошая - ум смелый и дерзкий, память прекрасная): бои, казни, нищета. Белые против красных, красные против белых, казаки против казаков же. Рассказы один страшнее другого... Один, мигулинский, красивый, светло-русый парень не хотел становиться под пулю, умолял: «Не убивайте! Поимейте жалость!.. Трое детишков... девочка...» Какая там жалость! Подкованным каблуком в ухо - аж из другого цевкой кровь стрельнула. Подняли и поставили к яме... А парень этот, говорят, на германской четыре креста заслужил, полный Георгиевский кавалер... Вот в хату вошел Харлампий Ермаков. Обычно веселый, сегодня был хмур и зол. Начал рассказывать о казни подтелковцев в хуторе Пономареве. А Подтелков тоже хорош был, говорит. Под Глубокой по его приказу офицеров тоже без всяких жалостей стреляли... Не одному ему чужие шкуры дубить. Отрыгнулось.

А вот тихий голос соседа: «Люди хуже хищных зверей - не знают жалости, ненависть ослепила». Рассказывают, генерал Шкуро, захватив в начале мая 1918 года Кисловодск, отдал город на разграбление казакам. Началась кровавая вакханалия: партийцев расстреливали на месте, женщин насиловали. Зверства шкуринцев трудно описать. Вскоре отряды Шкуро ворвались в Ставрополь и с присущей им жестокостью грабили город, убивали захваченных коммунистов, активистов. Подойдя к Воронежу, Шкуро обратился к своим офицерам с речью: «Господа офицеры, перед вами Воронеж, наполненный огромными складами, снаряжением и обмундированием, продуктами, водкой и спиртом. В Воронеже миллионы пар галош на складах, магазины полны мануфактурой. Там можно найти пуды золота и на миллион драгоценностей. Этого достаточно, чтобы мы проявили небывалую храбрость и отвагу казачью и взяли Воронеж у красной сволочи. Я же, со своей стороны, как начальник ваш, как и раньше, опять категорически заявляю: возьмите Воронеж - и он, как и ранее другие уже нами взятые города, будет в полном вашем распоряжении в течение трех суток». В захваченном Шкуро городе слышалась беспорядочная стрельба, душераздирающие крики. Особым зверствам подвергались попавшие в руки контрразведки Шкуро и его «волчьего дивизиона» красные командиры, комиссары, их жены, дети, красноармейцы.

Миша убегал в соседнюю комнату, накрывал голову подушкой, но услышанное и увиденное прочно застревало в мозгу, а воображение превращало его в развернутые живые картины со звучащими голосами, зеленым шумом, конским топотом, мольбами о пощаде, проклятиями...

Будущий писатель не только жадно вслушивался в рассказы бывалых казаков; он ходил смотреть возвращающихся с фронта, видел исхудалые обескровленные лица раненых бойцов, читал газеты, листовки, воззвания - и думал. Память фиксировала лица, имена, факты, выражение человеческих глаз, отражение на лицах радости, горя, страха, надежды, смертной муки. Восприятие обострялось, а ум привыкал к анализу.

Шли годы - тревожные, суровые. Обстановка на Дону постоянно менялась и усложнялась. К своим бедам прибавилась озлобленность махновцев. К концу 1919 года красное командование решило окончательно избавиться от «батьки Махно», повстанческая армия которого была лояльно настроена к красноармейским войскам. Нестор Махно со всеми его отрядами был объявлен вне закона, закрыты все анархистские центры, а повстанческая армия уничтожена. Весь 1920 год остатки махновского воинства метались в поисках выхода, жестоко расправляясь с местными органами Советов - особенно с продотрядами.

В начале осени 1920 года в станице Каргинской махновцы захватили отряд чоновцев. Среди пленных оказался и пятнадцатилетний школьный учитель Михаил Шолохов. По дороге к Васильевке пленных начали расстреливать по одному, а потом оставшихся решили разом прикончить в неглубоком овражке. И тут с грохотом подлетела тачанка Нестора Махно.

- Кто такие? - строго спросил Махно.- А ты кто? Чей? Откуда? Сколько лет?

- Учитель я. А лет - пятнадцать, - ответил Шолохов.

- Интеллигент, значит? Юный коллега? - с усмешкой проговорил атаман. - Каретник! Садись на коня и сопроводи гражданина учителя к его мамке. Да живым! Пусть батьку Махно добрым словом вспоминает!

Конвоир подгонял «юного коллегу» плетью до самого дома. Смерть прошла мимо.

Кто знает, какой след оставило страшное происшествие в душе впечатлительного юноши, какие картины рисовала его могучая фантазия... Шолохову было семнадцать лет, когда его закрутил водоворот событий. В первых месяцах 1922 года ситуация осложнилась. Казаки продолжали оказывать сопротивление налоговой политике. В округ поступали сообщения об утаивании хлеба, о срыве выполнения сдачи налога и гибели налоговых инспекторов.

17 мая Михаил Шолохов приступает к исполнению обязанностей продинспектора станицы Букановской. Можно предположить, что на этот шаг его подвинуло сострадание, желание помочь гибнущим людям. Это подтверждает дошедший до нас любопытный документ - «Доклад о ходе работы по станице Букановской от 17 мая с. г. по 16 июня». За внешним победным фоном сей реляции видится чисто шолоховское добросердечие и душевная боль: «Теперь я могу с твердой уверенностью сказать, что в моей станице укрытого посева нет, а если и есть, в таком минимальном размере, что не поддается учету. Если же цифра обязательного посева на ст. Букановскую слишком резко расходится с настоящим фактическим посевом, то на это можно сказать одно: ст. Букановская по сравнению с остальными станицами округа в экономически-материальном положении стоит самой последней. Семена на посев никем не получались, а прошлогодний урожай, как это нам известно, был выжженным: песчаные степи. В настоящее время смертность на почве голода по станице и хуторам, особенно пораженным прошлогодним недородом, доходит до колоссальных размеров. Ежедневно умирают десятки людей. Съедены все коренья, и единственным предметом питания являются трава и древесная кора. Вот та причина, из-за которой задание не сходится с цифрой фактического посева».

В такой обстановке юный продинспектор не мог оставаться равнодушным к тем казакам, которые сознательно и преднамеренно шли на обман, уклонялись от хлебосдачи. Это случилось в той же станице Букановской. У зажиточного местного казака Шолохов обнаружил фактически вдвое заниженную посевную площадь против заявленной ее владельцами в продналоговом реестре. Уличенный в обмане казак пришел в ярость и занес над головой инспектора железный крюк. Мощный удар в челюсть несколько отрезвил букановского буяна, и он сменил форму борьбы. Его жалоба в окружное управление возымела действие. Особым совещанием ревтрибунала «за преступление по должности» Шолохов был приговорен к расстрелу. Двое суток длилась невыразимо жуткая пытка - ожидание смерти.

Пройдут десятилетия, а эта рана никогда не заживет. Вспоминая свою поездку в Вешенскую в августе 1961 года, писатель Евгений Поповкин рассказывал: «...утром Шолохов, почти не спавший, пригласил нас взглянуть на другие прихоперские места. На обратном пути он тронул плечо шофера, попросил свернуть к небольшому хутору. Вызвал из хаты подвижного низкорослого казачка:

- Садись, дела есть!

Ехали лугом, и Михаил Александрович, посмеиваясь, спросил нашего спутника:

- Места тебе знакомые? Ну-ка расскажи... Вел меня здесь?

- Вел.

- Куда?

- На расстрел.

- С винтовкой?

- А с чем же?! Не с цепком…

Вот этим цветущим сейчас лугом и вел когда-то Шолохова в тюрьму нынешний его хуторской приятель.

- Вот тут все, в этой степи, и прошло… Здесь,- сказал он после долгого молчания.- Не помню, сколько было, пятнадцать или шестнадцать лет мне, приговорили к расстрелу. Круто обошелся с кулаком... Ожесточение было... Два дня ждал смерти... А потом пришли и выпустили. - Шолохов усмехнулся. - Жить очень хотелось».

Судьбе было угодно и на этот раз сохранить жизнь этого человека...

З1 августа 1922 года Михаил Шолохов - станичный налогоинспектор - был отстранен от занимаемой должности, в которой пребывал три с половиной месяца. Больше никогда он не смог подняться до столь ответственных административных высот.

Откуда черпал силы этот почти мальчишка, пробиваясь сквозь толстый слой материальных недостатков, ограниченных возможностей? Способен ли кто-нибудь после леденящих мозг и сердце потрясений, вызванных двумя смертными приговорами с перерывом в два года, сохранить присутствие духа, не утратить любовь к жизни, чувство доброты и восхищение красотой мироздания? Он был способен, он сдюжил. Об этом почему-то не задумываются. Впрочем, это трудно понять. Но как без этого постичь силу и глубину его творений? А какие внутренние терзания и боли должен преодолеть человек, видя торжество зла и несправедливости в окружающем мире, чтобы не дать им заглушить силы, способные творить в недосягаемой высоте поэтического вдохновения?..

Не дай Бог родиться такому человеку «в годину смуты и разврата» и не встретить родственную душу, преданное сердце. К счастью, судьба одарила Михаила Шолохова на всю жизнь великим счастьем. В станице Букановской, в которой чуть не оборвалась его жизнь, он встретил в 1922 году Машу Громославскую - на этом и закончилось его холостяцкое житье-бытье. Мы не располагаем ни письмами, ни дневниковыми записями или какими-нибудь другими свидетельствами о пылкой любви Миши и Маши. Эпоха была не та, да и не разлучались они надолго, чтобы писать друг другу. О том же, что красавица и умница Маша навсегда полонила его сердце, свидетельствует слишком многое - и то, что его, безропотного, она повела венчаться в церковь (в те-то годы!).

11 января 1924 года, зарегистрировав брак в Подтелковском райзагсе и обвенчавшись в Букановской церкви, молодожены засобирались в Москву. Отец сказал на прощанье: «Ну, с моей руки - куль муки, а как вы сами думаете в городе жить: ни специальности, ни образования законченного». Но счастливым Маше и Мише казалось, что весь мир исполнен радости, доброты и сбывшихся надежд. Начиналась кратковременная московская жизнь, полная забот и тревог.

С осени 1922 года Шолохов уже в Москве - в той же роли никому не известного юноши, ищущего себя и берущегося за любую работу. В это время он начинает занятия в литературных кружках и объединениях и пишет первые рассказы на знакомом материале Гражданской войны на Дону. Довольно быстро из публикаций в журналах сложился сборник «Донские рассказы» (1926), в дополненном виде переизданный под заглавием «Лазоревая степь».

Главной темой Шолохова уже в первых рассказах становится ужас и жестокость Гражданской войны. Главным принципом - беспощадная правда, противостоящая выдуманной поэтичности, литературному украшательству. В основе большинства рассказов сборника - трагические конфликты, которые разрывают, разрушают семейные связи: муж убивает жену, сын идет на отца, брат - на брата.

В предисловии к сборнику «Лазоревая степь» Шолохов полемически утверждает: «В Москве, на Воздвиженке, в Пролеткульте на литературном вечере МАППа «Московской ассоциации пролетарских писателей» можно совершенно неожиданно узнать о том, что степной ковыль (и не просто ковыль, а «седой ковыль») имеет свой особый запах. Помимо этого, можно услышать о том, как в степях донских и кубанских умирали, захлебываясь напыщенными словами, красные бойцы.

Какой-нибудь не нюхавший пороха писатель очень трогательно рассказывает о гражданской войне, красноармейцах, - непременно - «братишках», о пахучем седом ковыле, а потрясенная аудитория, преимущественно милые девушки из школ второй ступени, шедро вознаграждает читающего восторженными аплодисментами.

На самом деле ковыль - поганая белобрысая трава. Вредная трава, без всякого запаха. По ней не гоняют гурты овец потому, что овцы гибнут от ковыльных остьев, проникающих под кожу. Поросшие подорожником и лебедой окопы (их можно видеть на прогоне за каждой станицей), молчаливые свидетели недавних боев, могли бы порассказать о том, как безобразно просто умирали в них люди».

Критики еще называют Шолохова представителем «крестьянского литературного молодняка». А в это время он совершает, быть может, один из решающих поступков, определивших его судьбу: возвращается на родину, чтобы, как потом окажется, навсегда остаться на месте действия и среди героев своей главной книги. В 1925 году двадцатилетний автор двух десятков рассказов, за плечами которого всего четыре класса гимназии, начинает писать огромный роман о только что миновавшей эпохе. На такой труд среди современников решались немногие. Последующая жизнь Шолохова прежде всего связана с литературным творчеством, хотя история то отрывает его от работы, то врывается в его книги.

Работа над «Тихим Доном», как признавался Шолохов, шла «запоем». Две первые книги были написаны за два с половиной года и опубликованы уже в 1928 году. Третья книга писалась гораздо медленнее: она была напечатана в 1929-1932 годах.

В это время в СССР началась коллективизация, «великий перелом», который А. И. Солженицын назовет «великим перешибом» хребта русского крестьянства. Шолохов отрывается от «Тихого Дона» и идет по следам современной истории, пишет роман «Поднятая целина» (1932), первоначальное заглавие которого было «С кровью и потом».

В отличие от «Тихого Дона», по своему драматизму роман о коллективизации значительно уступал трагизму подлинных событий. Рассказывая о передовом двадцатипятитысячнике Семене Давыдове, об изменениях в сознании казаков, о трудной организации колхоза и счастливой новой жизни, Шолохов видит вокруг совсем иное. Жизнь опрокидывает придуманные схемы, коллективизация и раскулачивание оказываются продолжением Гражданской войны - с насилием, голодом, смертями.

«Я все такой же, только чуть-чуть погнутый. Я бы хотел видеть такого человека, который сохранил бы оптимизм и внимательность к себе и близким при условии, когда вокруг него сотнями мрут от голода люди, а тысячи и десятки тысяч ползают опухшие и потерявшие облик человеческий, - рассказывает Шолохов о результатах коллективизации давней знакомой. - Я мотаюсь и гляжу с превеликой жадностью. Гляжу на все. А поглядеть есть на что. Хорошее: опухший колхозник, получающий 400 гр. хлеба пополам с мякиной, выполняет дневную норму. Плохое: один из хуторов, в нем 65 хозяйств. С 1-го февраля умерло около 150 человек. По сути - хутор вымер. Мертвых не заховывают, а сваливают в погреба. Это в районе, который дал стране 2 300 000 пудов хлеба. В интересное время мы живем! До чего богатейшая эпоха!..» (письмо к Е. Г. Левицкой, 30 апреля 1932).

Несколько раз в 1930-е годы Шолохов встречается со Сталиным и обращается к нему с посланиями по поводу положения дел в крестьянской России.

1934 год. Из Вешенской - не уеду!

Не так легко добраться до станицы Вешенской, когда обильные дожди размыли дороги и ни одна машина не осилит эти 160 километров, отделяющие станицу от окружного центра. Я вынуждена ждать, но время не пропадает даром - десятки разных людей много и по-разному рассказывают мне про писателя и коммуниста Шолохова. Я вслушиваюсь, обобщаю все слышанное и вижу, что самые разные люди - от краевого работника до вешенского колхозника - говорят о Шолохове как о своем близком человеке, кровно связанном с историей и судьбами края, деятельно участвующем в перестройке, переделке окружающей жизни.

Я слушаю рассказ колхозника о том, как ликвидировали кулацкий саботаж, как стали крепнуть колхозы, о том, что ждут в этом году по 10 килограммов на трудодень. Мой собеседник не знает, куда я еду, но, очевидно, в этом рассказе Шолохов не может не быть упомянут.

- Вот Шолохов - вы, конечно, слыхали, писатель он, - Шолохов нам большую помощь оказал.

Я расспрашиваю. Слежу за теплыми звуками в голосе, за выражением лица - подобревшего и, пожалуй, гордого. Это выражение как бы говорит мне: «Вот у нас есть Шолохов, а у вас его нету. Наш он - вешенский».

- Конечно, Шолохов теперь всему миру известный, - заключает мой собеседник, - а по нем не скажешь! В массе он живет, не отстраняется…

На маленьком почтовом самолете - единственная живая связь во время дождей - я приближаюсь к цели своей поездки, Вешенской. Сильный ветер бьет в лицо и качает самолет, а далеко внизу покачивается земля, мощно изгибается Дон, и то тут, то там, среди убранных полей, в кучках зелени, лежат станицы, аккуратные до нереальности.

По дороге с посадочной площадки слушаю рассказы своего возницы о том, как «мы с Мишей на охоту не раз ходили, он любит собрать нас да погутарить». Дом Шолохова - обычного типа казацкий дом, с просторным двором и скамеечкой у ворот - ничем не выделяется из ряда домов, а сам Шолохов именно такой, каким я ожидала его увидеть, - простой, без рисовки, без натянутости, и весь стиль этого дома так прост и приветлив, что, едва войдя в него, уже чувствуешь себя старым знакомым.

За сутки пребывания в гостях у Михаила Шолохова накопилось много впечатлений, и мне хотелось бы рассказать о них тепло и просто, так, как я рассказывала по возвращении друзьям, смешивая главное с второстепенным.

Но я дисциплинирую свою мысль и не позволяю себе разбрасываться. Мало ли интересного можно рассказать о человеке!

О Шолохове говорить необходимо, и говорить во весь голос. Не потому, что нужно еще раз подчеркнуть его значение в советской литературе, а потому, что Михаил Шолохов, писатель из станицы Вешенской, является живым и наиболее действенным аргументом в дискуссии о типе советского писателя.

Я не вела «официального интервью», оно не состоялось, потому что с Шолоховым хорошо и интересно беседовать, беседа перебрасывается с литературных тем на вопрос укрепления колхозов, с вопросов урожая и трудодня на вопросы творческие, и в этой живой беседе, в которой нет назойливых вопросов на тему «как вы работаете», так живо и хорошо вырисовывается образ настоящего советского писателя!

В этом живом образе самое замечательное - это органическое единство боевой партийной работы, личной жизни и творчества, создающее богатство, которым могут похвастаться очень не многие писатели. И это редкий случай, когда писатель живет одной жизнью со своими литературными героями, когда живой «материал» ходит вокруг него, пьет чай за его столом, обсуждает с ним свои заботы и планы и вместе с ним шагает по болотам за утками.

- Материала у меня обилие, - говорит Шолохов, - все дело в том, чтобы этот материал не задавил, чтобы суметь его обобщить, переработать, отобрать наиболее значительное и политически действенное, чтобы каждый эпизод и каждая деталь несли свою нагрузку.

Я невольно вспоминаю совет Косарева молодым писателям: «Не идите по линии наименьшего сопротивления, ограничиваясь «своим» пережитым материалом, расширяйте тематику, не бойтесь темы, которая потребует изучения объемистых материалов и творческой фантазии».

И хочется указать на Шолохова, чтобы проиллюстрировать этот тезис Косарева. У Шолохова был немалый «свой» материал, но он не побоялся расширить тему и взялся за такую большую работу, как «Тихий Дон», где нужно было привлечь огромный дополнительный материал.

Работа по сбору материала для «Тихого Дона», рассказывает Шолохов, шла по двум линиям: «Во-первых, собирание воспоминаний, рассказов, фактов, деталей от живых участников империалистической и гражданской войны, беседы, расспросы, проверка своих замыслов и представлений; во-вторых, кропотливое изучение специальной военной литературы, разработки военных операций, многочисленных мемуаров, ознакомление с зарубежными, даже белогвардейскими, источниками. В результате, хотя я и не был на войне, ни один военный ‚специалист не нашел у меня каких-либо ошибок или погрешностей».

Шолохов находился в далеко не привилегированных условиях, работая над собою. Но Шолохов вырос - и вырос очень быстро - в большого культурного писателя, и тут нужно отдать должное не только его работоспособности, но и его целеустремленности, так как только тогда можно развиваться по-настоящему, когда, интересуясь многим, глубоко и обстоятельно изучаешь что-нибудь одно, когда в познании есть цель, есть конкретная задача. У Шолохова есть эта цель, и она сказывается во всем.

- После съезда писателей? я уезжаю месяца на два за границу: в Данию и в Англию.

- Почему вы выбрали именно Данию?

- Дания интересует меня как сельскохозяйственная страна, я хочу поездить по стране, изучить те процессы приспособления к условиям кризиса и затрудненного экспорта, которые там происходят. Мне рассказывали интересные факты о стихийном кооперировании фермеров-животноводов, без обобществления средств производства, для сбыта своего товара, для того, чтобы противостоять кризисным ценам. Я хочу познакомиться со всем этим на месте, изучить культуру их сельского хозяйства.

Ближайший год писателя будет очень напряженным: Михаил Шолохов в данное время кончает последний том «Тихого Дона» и рассчитывает до конца года написать окончание «Поднятой целины».

И тут невольно встает интересный, волнующий вопрос: а дальше?

Мне трудно пересказать мысли Шолохова о его дальнейшей творческой работе, потому что он говорил осторожно и скупо. Но ясно, что с окончанием «Тихого Дона» и «Поднятой целины», занявших у Шолохова девять лет работы, завершается большой этап творчества писателя.

Вряд ли даже старый писатель - если он настоящий художник - может когда-либо удовлетвориться уже достигнутым. А Шолохов молод. Молод биологически - ему 29 лет - и социально, так как весь принадлежит молодому формирующемуся социалистическому обществу, молод он и творчески: его книги не только книги мастера, но и книги растущего, формирующегося, меняющегося в процессе творчества мастера.

И Шолохов, завершая большой и плодотворный творческий этап, естественно, многое пересматривает в арсенале своих художественных средств, ищет новых средств воздействия, новых творческих путей.

- Однажды ночью мы заехали в деревню, - рассказывает Шолохов, - было поздно, во всей деревне только в одной хате горел огонек. Мы завернули на огонек, нас впустил старик, устроил на ночлег. В доме все спали, спала вся деревня, а он один сидел, тихонько возился над старым валенком, и не спалось ему. Меня заинтересовало, что не дает спать старику, что заставляет его сидеть одиноко, глубокой ночью, при тусклом огоньке. Вышел к нему покурить. Присел, разговорились. Колхозник. Живет неплохо. «Только скучно мне. Бывало, ночью встанешь, выйдешь к скотине, поглядишь. А сейчас выйти не к кому».

Глубокие корни чувства собственности хорошо известны, а вот трудно бывает сказать об этом так выразительно и просто, как говорит без слов вот эта фигура старика, копающегося над старым валенком всю ночь, потому что не спится, потому что «выйти не к кому».

- Я хочу написать пьесу. Пока у меня только предварительные наметки, но меня интересует задача добиться максимальной выразительности и четкости через чужой голос, жест, через действие, при обязательном требовании большой скупости и сочности слова.

Уже теперь, в перерывах между основной работой над «Тихим Доном», Шолохов начал писать рассказы. Пока это работа лабораторного порядка, для себя, это все те же поиски новых путей художественного воздействия.

Нам трудно оторваться от представления о Шолохове как об авторе больших эпических произведений. Мы свыклись с несколько медлительной манерой Шолохова, со щедростью, с какой он рассыпает дополнительные к основной теме рассказы, детали, отступления. Мы свыклись с известной рыхлостью композиции, с постоянным торможением сюжетной линии, которые компенсировались большой художественной напряженностью образов.

Но тем интересней, если Шолохов от «Донских рассказов» начинающего писателя через огромные эпические полотна «Тихого Дона» и «Поднятой целины» обогащенным и выросшим мастером вернется хотя бы на время к рассказу, оттачивая и совершенствуя в нем свое мастерство.

- Думаете ли вы оставаться в Вешенской? Не тянет ли вас поближе к Москве, поближе к литературной жизни?

- Нет, я решил не уезжать отсюда. Я горячий сторонник «прикрепления» писателя к одному месту, к одному участку социалистического строительства. Конечно, писателю нужны и разнообразие, и новые места, и общение с другими писателями. Но правильнее, если эти вопросы будут удовлетворяться во время поездок, а основное время писатель будет жить там, где его материалы, где его писательская почва. У нас же часто бывает наоборот.

Эту идею «прикрепления» Шолохов особенно энергично выдвигает в отношении молодых писателей.

Об этом «прикреплении к жизни» нужно хорошо подумать каждому писателю. Пример Шолохова - лучший довод «за».

Вспомним, каким богатым, сочным реализмом, каким осмысленным знанием материала веет со страниц романов Шолохова.

Вспомним, что каждый большевик, едущий на работу в политотдел МТС, читал, обдумывал, изучал «Поднятую целину» как пособие.

Вспомним, что в деревнях и станицах, собираясь группами вокруг лампы, колхозники читали и обсуждали «Поднятую целину» как программу действий.

И, наконец, вспомним подобревшее и гордое выражение лица моего собеседника, когда он рассказывал о «нашем Шолохове», о большом писателе, не только прикрепленном, но органически слитом с жизнью своей станицы, своего края...

Мы голосуем «за»! И заранее приветствуем на трибуне съезда Михаила Шолохова как образец настоящего советского писателя.

1935 год. В гуще жизни

Михаил Александрович Шолохов гостеприимен: для записи этого разговора он уступает свое место за письменным столом, а сам, посасывая трубку, присаживается на диван. Скупой на разговор писатель соглашается ответить на вопросы «Известий».

- Да, я пишу четвертую книгу «Тихого Дона». Осенью думаю закончить вторую книгу «Поднятой целины».

- И тогда?

- Подойдет черед пьесы!

- Это будет пьеса?..

- Сугубо реалистическая! О старых и новых крестьянах, или точнее - об «отцах и детях» крестьянского происхождения. Пьесу эту я начал года три назад и отложил ради «Поднятой целины» и до окончания «Тихого Дона».

- Стало быть, «Тихий Дон»?..

- Будет романом в четырех книгах! Четвертая, которая сейчас пишется, будет и последней.

- И до каких же рубежей доводите вы в ней своих героев?

Писателю вдруг понадобилось набить трубку.

- До каких рубежей? - Товарищ Шолохов встает с дивана и подходит к окну: - Вы посмотрите на Дон - какая провесень!

Дон виден из окна. Наш разговор происходит в рабочем кабинете писателя. Этот кабинет - нечто вроде голубятни над просторным голубым домом, что стоит среди белых куреней станицы Вешенской. Здесь, в станице, многократно описанной в «Тихом Доне» под собственным именем, живет писатель. Насупротив его дома - заезжий двор: Дом колхозника. Отсюда до железной дороги больше ста пятидесяти километров. Чтобы получить интервью от писателя, мы прилетели сюда на почтовом самолете.

На Дону - провесень. Река стала непроезжей. У берегов - забереги, во льду - прососы. Весенний день! Вешенские весны не раз описаны Шолоховым. Псевдонимы здесь расшифровываются необычайно легко. И сейчас из рабочего кабинета писателя в окно видна. весна в Гремячем Логу, та, что описана в «Поднятой целине».

- До каких рубежей? Это вы о Григории Мелехове?

- И о нем, и об Аксинье, и о Пантелее Прокофъевиче, и о Митьке Кошевом, и о Степане.

- Пантелей Прокофьевич в четвертой части романа умирает.

- Его убивают?

- Он умирает своей нестрашной, тихой смертью.

- А Григорий?

Тут скромность писателя Шолохова оказывает решительное сопротивление любопытству журналиста. Уклончивыми ответами писатель дает понять, что четвертая книга «Тихого Дона» - самая трудная для него: величественную и великолепную эпопею, развернутую в предыдущих книгах, необходимо закончить достойно! В черновиках книга существует, она переделывалась несколько раз, и сейчас писатель снова и снова работает над ее главами. Не приняты писателем и окончательные решения по судьбам героев - Шолохов перебирает варианты. Известно лишь, что Григорий Мелехов остается в живых до последней главы. Ясен и его географический маршрут. Писатель сообщает:

- В конце третьей книги Мелехов командует повстанческой дивизией под станицей Вешенской. Отсюда он будет наступать на север, примерно на Балашов, а потом ему суждено вместе с белыми армиями откатиться до Новороссийска.

- И возвратится на хутор Татарский?

- Нет! После разгрома белого движения на юге и конца вооруженной борьбы на Дону казак Мелехов попадет в Красную Армию и в рядах Первой Конной совершит поход на польский фронт.

- А возвратившись, осядет на землю?

- Тоже нет! Он еще побывает в банде. У Мелехова очень индивидуальная судьба, и в нем я никак не пытаюсь олицетворить середняцкое казачество. От белых я его, конечно, оторву, но в большевика превращать не буду. Не большевик он! Из большевиков в четвертой книге выделится М. Кошевой. Я выдвину его с заднего плана и сосредоточу на нем большее внимание. Новых же людей, в том числе и большевиков, вводить в роман необычайно трудно.

- Ну, а что случится с Аксиньей? Писатель улыбается. Буквально в тысячах писем к нему повторяется этот вопрос. И в частности сегодня т. С-ский, начальник станции Черноярская Северо-Кавказской железной дороги, прислал письмо с оплаченным ответом, в котором официально, на железнодорожном бланке, требует от писателя ответа: «Товарищ Шолохов! Прошу сообщить, есть ли кто жив из героев «Тихого Дона», в частности, некоторые уверяют, что жива Аксинья; верно ли это?»

- Верно! Аксинья жива и останется живой до последней главы. У нее не будет детей, но не будет и большого женского надрыва.

- Что ожидает остальных героев?

- Правдивый конец! Вместить такое обилие материала в одной книге, как вы сами понимаете, - трудновато. Этим объясняются и тугие темпы, при которых книга пишется. Давно я сижу над ней. Были мысли увеличить роман еще на одну книгу, но я их оставил. Нужно кончать роман, который пишется восемь лет.

- Когда же вы его опубликуете?

- Думаю закончить книгу в начале лета.

- И напечатать в журнале?..

- И напечатать, минуя журнал.

- Почему «минуя журнал»?

- Довольно волочить читателя по страницам ежемесячника! Мне представляется, что в журналах надо печатать короткие произведения - пришла пора расчистить ежемесячники от романов с продолжением в пользу повестей и рассказов. Это ускорит и выход книги из печати - не придется ждать окончания публикации романа в журнале.

Большего о «Тихом Доне» писатель сообщить не может: главы книги перечеркиваются и переписываются - рабочий день Шолохова начинается в семь часов утра и заканчивается поздним вечером.

- Сколько книг будет в «Поднятой целине»?

- Вторая книга будет и последней. Она захватит 1931 год - период становления колхозов. Фигура середняка, вступающего в колхоз, по-прежнему будет центральной, хотя это и создаст известную ограниченность в развороте событий. Вначале я предполагал показать во второй книге МТС, но потом отказался от этой мысли: МТС в Гремячем Логу не будет! С позиций сегодняшнего дня, когда колхозами пройдена такая огромная историческая дистанция, мне очень хотелось бы провести Гремячий Лог через саботажный период, полнокровней показать районщиков, но к этим темпам придется возвратиться уж в новом романе. Вторая книга «Поднятой целины» - это история.

- Как развернется сюжет во второй книге?

- Откровенно говоря, для людей в ней - разворот небольшой. Их бы перенести в 1932 год! Вот когда можно было дать расцвет характеров! А так, заранее предвижу, что вторая книга будет скучней первой.

- Действующие лица остаются прежние? - Да, тройка во главе с Давыдовым остается, дед Шукарь, надеюсь, не утратит своей веселости, районщики станут умнее и культурнее, Половцев и Тимофей войдут в местную бандочку. Хочется мне и во второй книге не все разжевывать, оставить читателю место для размышления. Уж больно ядрен и любопытен колхозный быт. И представляется мне, что несколько иронический термин «бытописатель» теперь теряет остроту иронии. Нужно бытописать и лестно быть бытописателем!

Развивая эту тему, писатель с большим увлечением рисует наброски типа районного работника: Шолохова явно волнует сейчас этот тип, он чувствует себя должником районщиков! Он многократно сравнивает их со средними интеллигентами Запада и восторгается человеческой добротностью, жаждой познаний, мировоззренческой целостностью людей, ведущих за собой районы.

- Писатели, в том числе и я, - говорит он откровенно, - в неоплатном долгу перед этими замечательными людьми, которые изумительно быстро растут, овладевают знаниями и культурой в самом хорошем смысле этого слова.

Лично у Шолохова связи с районщиками - самые интимные: писатель, возвратившись из длительной поездки за границу, отчитывается в ней и на пленуме райкома партии, и перед комсомольцами района. Когда в доме у писателя вдруг не оказывается ни перьев, ни чернил, - за чернилами и перьями писатель идет в райком. «Поднятую целину» он по главам читал в райкоме вешенскому районному активу и об этом сейчас вспоминает со счастливой улыбкой:

- Я закончил главу о соцсоревновании. Принес в райком. Прочел. Была у меня неясность: какую бы норму выработки взять для Кондрата Майданникова? Товарищи обсудили это и посоветовали: загнуть норму надо, чтобы было на что равняться! Я загнул. После мне писали из колхозов: «А не много вспахал, соревнуя, Кондрат?» Значит, было на что равняться!

Среди беседы писателю принесли почту - в станицу залетел совершающий рейс по кольцу почтовый самолет и доставил газеты и письма. Московские газеты имели восьмидневную давность. Писатель обрадовался - в недели распутицы будет еще и не то: до ближайшей железнодорожной станции отсюда ведь 150 километров. Далеко от Москвы живет писатель Шолохов!

- Почему вы живете в станице Вешенской?

- Отсюда не надо ездить в творческие командировки! Лучше работается, когда живешь вблизи материала, по соседству с героями, часто встречаешься с ними, наблюдаешь их неустанно.

- А это не далеко от читателя? Письма от него доходят до вас?

- Исправно.

- И много?

- Порядочно.

- Их нужно считать сотнями, эти письма?

- Это не совсем точно.

- На что же вы ведете счет читательским письмам?

- Пока что на тысячи.

- Что пишет вам читатель?

- Одна деталь: интеллигент пишет писателю меньше, нежели колхозник, рабочий, районщик. Как правило, письма изобилуют творческими советами - читатель бескорыстно заинтересован в том, чтобы помочь писателю сделать его героев лучшими. Много упреков. В частности, во многих письмах меня упрекают за Лушку в «Поднятой целине». Какая-то часть писем-советов не расходится с моими творческими мыслями: читатели подсказывают мне то, что я сам думаю о героях. Умное читательское письмо мне, писателю, приносит больше пользы, чем многие критические статьи…

О критике писатель Шолохов невысокого мнения:

- Критика мне ничего не дала. Мелка она очень, заумна. Люди критикуют то, чего не знают. Критики у нас не ездят даже в творческие командировки и предпочитают, особенно последнее время, писать «научные» труды, чтобы утвердить себя в членах Союза писателей. В критике же читателя я ощущаю и взволнованную заинтересованность, и проникновение в творческие замыслы, и боль, и радость - человеческая страстность есть в этой критике!

Невысокого мнения писатель и о тех драматургических переделках «Поднятой целины», которые идут на сценах театров столицы и провинции:

- В кино мне не повезло. «Тихий. Дон» - просто плохой фильм. Спектакль «Поднятая целина», поставленный режиссером Симоновым с большой спешкой, - тоже смехоподобный спектакль. Это не «Поднятая целина». Он меня глубоко не удовлетворяет. Да и нельзя из романа сделать пьесу. Нужно писать пьесу, чтобы из нее можно было сделать роман.

Среди разговора о сценической судьбе «Поднятой целины» писателю принесли «молнию» из Москвы - Народный комиссариат обороны СССР хочет знать, когда писатель Шолохов сможет приехать в Москву. У Народного комиссариата обороны писатель Шолохов тоже состоит на вооружении.

Наша беседа закончена. Писатель идет молнировать ответ Наркомату обороны. И мы идем мимо огромного книжного шкафа. На верхней полке его - больше сотни книг в различных переплетах, различных форматов. Но это только две книги - «Тихий Дон» и «Поднятая целина». На полке шкафа собраны переводы их на четырнадцать языков, изданные во всех столицах европейских государств. Многих переводов на полках, впрочем, нет. Сам Шолохов точно не знает, на какие языки переведены его произведения.

На улице мы прощаемся; чтобы запись этого разговора отправить почтой в Москву, мне придется до железной дороги ехать на лошадях четверо суток.

1936 год. За работой

Самолет снижается на правом берегу Дона, в четырех километрах от станицы Вешенской.

С каким-то особенным чувством шагаешь по тронутой уже морозом тенистой роще. На высоком берегу видна станица. Ее старинный собор, ее хаты словно встают из романа «Тихий Дон». Вот движется обоз с сеном. Казачки в черных одеждах погоняют нерослых быков. И кажется, что на втором возу, который тащат молодые палевые быки, погоняет, зло покрикивая, сама Аксинья...

Мы в станице. Неподалеку от собора, за площадью. описанной в «Тихом Доне» (теперь она засажена молодыми деревьями и огорожена забором), на тихой станичной улице стоит голубой дом с мезонином.

Это и есть дом Михаила Шолохова.

Стучим в калитку. Никто не отвечает. Стучим еще и еще раз - никто не откликается. Затем из-за забора слышен громкий лай собаки.

Проходит еще несколько минут - и вот из-за ворот раздается голос хозяина.

- Кто там? Да входите же смелее!

Тогда гость сильнее нажимает щеколду калитки. Она, оказывается, открыта. А злой пес в действительности добрейший, безобидный сеттер, который провожает нас до самого дома. Михаил Александрович в его зеленом полувоенном костюме, в гимнастерке, заправленной в брюки, в легких сапогах, с неизменной трубкой в зубах, приветливо улыбающийся, с открытым лбом - ни дать ни взять молодой студент института физкультуры, - крепко жмет нам руку. Мы проходим в кухню, где на столе лежат гильзы от патронов. В передней, у вешалки, бросается в глаза ягдташ и чехол с ружьем.

По приглашению хозяина мы поднимаемся по крутой скрипящей лестнице наверх, в его рабочую комнату.

- Вы садитесь, а я сейчас позабочусь насчет чая.

И Михаил Александрович легко сбегает вниз. Гость садится на диван. На диване подушки и плед. Из окна виден серебряный пояс Дона. Стены комнаты окрашены в зеленый цвет. Их одинокое украшение - круглый барометр над креслом хозяина. Дверь ведет на балкон, с которого расстилается чудесный вид на Дон. Две стены комнаты закрыты простыми шкафами, тесно уставленными книгами. Здесь рядом с Владимиром Соловъевым можно найти Ницше, рядом с Марксом - Гончарова, Аксакова и Теккерея...

Всю небольшую комнату заполняют, кроме дивана, два больших стола. На рабочем столе писателя рядом с электрической стоит большая керосиновая лампа. Здесь же лежит исписанный мелким почерком лист рукописи... Такие же густо исписанные листки - фрагменты «Тихого Дона» - я видел на этом столе месяцев восемь назад.

На втором столе - черная крышка от портативной пишущей машинки и рукопись, на обложке которой написано: «Тихий Дон, часть 7-я».

Мы много и подробно говорим об испанских делах. Михаил Александрович прекрасно информирован. Вспоминаю, что в прошлую нашу встречу - это было через несколько дней после занятия войсками Гитлера Рейнской зоны - Михаил Александрович в этой же комнате пытливо изучал по карте создавшуюся обстановку. Так же, как тогда, он весь был полон этим вопросом, так сейчас он живо интересуется положением в Испании. Как смешны казались нам в эту минуту рассуждения некоторых досужих московских литераторов о том, что «Шолохов сидит в Вешенской и оторван от жизни».

Но и многочисленные посетители, масса писем, которые засыпают Шолохова со всех сторон, его активная партийно-политическая работа как члена бюро Вешенского райкома партии, неустанные разъезды по станицам и колхозам - все это, однако, только дополнение к его кропотливому труду за письменным столом.

Михаил Александрович много и упорно работает.

- Вы спрашиваете меня о четвертой книге «Тихого Дона»? Сегодня я получил письмо из Лондона - меня спрашивает об этом же мой английский переводчик. Могу сообщить вам, что четвертая часть «Тихого Дона» наконец-то закончена. Через полтора-два месяца я надеюсь сдать ее в печать. Четвертая книга сейчас меня целиком поглощает... Снова и снова отделываю ее. Много езжу по станицам и все исключительно с одной целью - перепроверяю уже написанное, собираю дополнительные данные, относящиеся к концу романа.

- А после «Тихого Дона»?

- Сажусь тотчас же за вторую книгу «Поднятой целины».

- Чему вы посвящаете ее?

- Я не довожу ее до нынешних дней. Она захватит лишь следующий за первой книгой период становления колхозов.

- Перелом в казачестве, современная станица - эти темы интересуют вас?

- Разумеется. Но я - автор двух незаконченных романов. Пока я с ними не разделаюсь, я не могу браться за современные темы. Как видите, я еще сижу в прошлом…

Наша беседа прерывается. Михаила Александровича зовут вниз, к телефону. Он возвращается и сообщает, что из Ростова прилетел к нему заслуженный артист республики М. Е. Лишин - посланец театра Завадского.

В соседней комнате, за круглым чайным столом, за чаем с вишневым вареньем мы становимся свидетелями любопытной беседы писателя с артистом.

М. Е. Лишин прибыл к Шолохову с просьбой о разрешении театру Завадского в Ростове инсценировать «Тихий Дон» к 20-й годовщине Октября.

- Мне это же предлагает Художественный театр, - отвечает Михаил Александрович. - Но кто же будет переделывать роман для сцены? Я переделкой заниматься не могу, мне некогда. Но я хотел бы, чтобы эта работа шла под моим наблюдением. Потому что…

И тут Михаил Александрович начинает рассказывать о неудачных постановках «Поднятой пелины» в Москве и Ленинграде. Взволнованный, он вскакивает со стула и подбегает к печке, чтобы выбить золу из трубки о чугунную дверцу. Затем он продолжает:

- Когда я услышал у Симонова, как артист произнес слова «курень» и «кубыть» с разными ударениями в разных случаях - мне стало не по себе... Удивительно несерьезно относятся люди к своей работе! Не удосужились даже поинтересоваться, как в действительности говорят донские казаки. Это лишает доверия к актеру. А в Ленинграде (я сам не видал - мне лишь прислали свои протесты зрители, я даже одно коллективное письмо от военных академиков получил) донских казаков нарядили в украинские шаровары, казачек - в вышитые черниговские рубахи. Это же черт знает что такое! Люди делают свое дело абы как…

Михаил Александрович переходит к предстоящей поездке донского казачьего хора в Москву для выступления в Театре народного творчества. С великой ревностью говорит писатель о донских песенниках.

- Боюсь композиторов, которые их «учат»... Надо сохранить всю непосредственность казачьего хора. В этом его прелесть. Казачек, поющих в хоре, хотели бы нарядить в одинаковые платья. А разве обливская или боковская казачки одинаково одеваются? Пусть шьют себе платья по вкусу! Иная казачка оборочку сделает, и та будет у нее своей, особенной, не такой, как у других.

Писатель рассказывает нам об обычаях и песнях Дона. Слушая Шолохова, понимаешь, почему он так чурается литературной среды. Автор «Тихого Дона» живет среди своих героев и героинь, он общается с ними ежедневно и ежечасно.

Отсюда и популярность писателя, которого жадно читают и крепко любят миллионы людей не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами.

В комнате, где мы пьем чай, стоит книжный шкаф, в котором хранятся все издания книг Шолохова - на всех языках, во всех странах...

Особенной любовью пользуется Шолохов у себя на Дону. Во время двух поездок по Северо-Донскому округу мы ни разу не встречали человека, который не слыхал бы об авторе «Тихого Дона» и «Поднятой целины». Взрослые и школьники, старики, молодки и девушки - все с улыбкой на устах, с большой внутренней гордостью говорят о Михаиле Шолохове, хотя многие из них никогда его и не читали. Однажды пришлось нам ночевать у одного «видавшего виды» казака на хуторе Верхне-Митякинском. На наш вопрос, слыхал ли он о писателе Шолохове, тот ответил:

- Ну а как же!..

И начал описывать нам эпизоды из третьей книги «Тихого Дона».

- И давно, хозяин, ты книгу эту читал?

- «Тихий Дон»-то? Да я его совсем не читал. От станичников слыхал.

В полночь гаснет электрический свет. Станица погружается во мрак. Становится понятным, почему на столе у Шолохова стоит большая керосиновая лампа.

На следующий день самолет уносит с берегов Дона журналиста и заслуженного артиста республики. Шолохов с утра укатил куда-то за Дон на своем «ГАЗе», захватив ружье и патронташ.

Мы делаем приветственный круг над домом писателя, спугнув с зеленой крыши большую стаю серых донских голубей.

Через полтора часа, километрах в двухстах от Дона, на перроне станции Миллерово, мы вручили носильщику деньги на покупку билетов. Носильщик, украинец, по фамилии Козак, спросил нас:

- От Миши едете? Как он там? Он меня все «козачком» называет…

1937 год. Родимая сторонка

Хозяин затопил печь. Он подсыпал в свою трубку махорки, улыбнулся тепло и приветливо. И тогда начался разговор, началась беседа о казачестве и литературе, о хлебопоставках и событиях в Испании, о памятных встречах и наблюдениях...

Станица праздновала открытие Театра казачьей колхозной молодежи. Это было событие радостное и волнующее.

Подлинное знание жизни помогло вешенским артистам избежать фальши, создать спектакль яркий, убедительный и правдивый.

Шолохова беспокоит дальнейшая судьба молодого театра. Он думает о представлении, в котором народное творчество не ограничивалось бы художественной самодеятельностью. Нужен театр, сочетающий в себе лучшее, что есть в профессиональном искусстве, с эпосом, фольклором. Народное творчество - это и Пушкин, и безвестный неграмотный сказитель былин. И тот и другой выражают думы и чаяния народа. И тот и другой глубочайшими корнями связаны с народом, им любимы. Нельзя обеднять народное творчество, нельзя его суживать, нельзя противопоставлять его нашему профессиональному искусству.

- Очевидно, мы пользуемся старыми представлениями о чуждости профессиональной школы духу народа и судим зачастую о народном искусстве не по тому, насколько оно действительно народно, а по социальному положению исполнителя. Это несправедливо и вредно. У нас есть народные певцы и сказители, но у нас есть и народные артисты…

С возмущением Шолохов отзывался об «оперной» размашистости и эстрадной развязности, которыми наделяют народное творчество некоторые певцы и композиторы.

Шолохов говорит о фальсификации народного творчества, о возмутительных подделках, к которым нередко прибегают предприимчивые «служители искусств».

- Здесь у нас живет казак-кузнец. Он любит музыку. С детства увлекается игрой на свирели. Недавно он где-то нашел старый винтовочный ствол, отпилил от него кусок, просверлил дырочки. Но игра не ладилась. Мешали два нижних зуба. Он удалил их. Вскоре приехал кто-то из краевых композиторов. Экзотический кузнец произвел на него неизгладимое впечатление. Композитор начал записывать эту музыку на ноты, «окультуривать» ее.

Шолохов вспоминает четверостишие из народной казацкой песни времен империалистической войны:

Ой да разродимая моя сторонка,

Не увижу больше я тебя,

Не увижу, голос не услышу

На утренней зорьке в саду соловья.

- В опере «Тихий Дон» удосужились срифмовать «сторонку» с «девчонкой», не заметив при этом, как песня получила пошловатый оттенок. Нельзя бесцеремонно обращаться с народным творчеством! У нас часто так тщательно причесывают и приглаживают его, что оно утрачивает свой естественный аромат, свою свежесть, становится мертвым и обесцвеченным. В крае, - продолжает Михаил Александрович, - умудрились объединить донские и кубанские казачьи хоры, забыв при этом, что в основе речи донских казаков лежит русский язык, а в основе речи кубанских - украинский. Вот до каких нелепостей доходят…

Он говорит об историческом прошлом казачьих говоров, отдельных слов:

- Я заинтересовался, откуда появилось у казаков слово «жалмерка» - солдатка, и обнаружил, что оно происходит от польского слова «жолнер» - солдат. А возьмите слова, занесенные к нам с Востока, - «майдан», «арба» и многие другие. Этого нельзя не знать.

Увлекаясь, Шолохов делится своими наблюдениями над жизнью казаков. Он окружен своими героями. Он встречается с ними постоянно, ежедневно, ежечасно. С ними он заседает в Вешенском райкоме партии, членом которого состоит. Их встречает во время своих частых деловых разъездов по району. С ними беседует подолгу у себя дома. Они приходят к нему, как к своему испытанному другу, за советом, за помощью, за решением своих обыденных дел. Жизнь трепетная, сочная, яркая не только питает его творчество. Он сам созидает ее постоянно. Правда этой жизни, запечатленная в его книгах, не может не пробуждать чувства горячей любви и признательности к этому смелому, большому писателю.

Письма идут к нему со всех концов страны.

Колхозники далекой сибирской деревни, расположенной в 410 километрах от железной дороги, желают ему жить долгие годы и написать еще несколько книг.

Учительница Дубнинской начальной школы просит хоть в двух словах сообщить ей, какова дальнейшая судьба Григория Мелехова. Другие интересуются, как сложилась жизнь Аксиньи, Нагульнова, Якова Лукича, состоянием колхоза им. Сталина. Бухгалтер из Дагестана спешит поделиться своими воспоминаниями о походе красных частей на станицу Вешенскую. Комсорг управления штаба одной кавалерийской дивизии сообщает ему, что, разбирая архивы, он обнаружил ценные материалы о деятельности белых банд на Северном Кавказе в 1921- 1923 годах. Они могут понадобиться писателю.

«Я очень старая, - пишет 65-летняя сельская библиотекарша, - но если бы я была писателем, подобным Вам, я бы написала гимн старости, гимн возрасту, освобожденному от влияния инстинкта».

Его называют по-разному. И «великим писателем земли русской», и «патриотом советского казачества», и «дорогим», и «уважаемым», и «Михаилом Александровичем», и просто «Мишей».

...Мы беседуем о читателе. Никогда, поистине никогда писатель не имел такой внимательной, чуткой и вместе с тем такой строгой, требовательной многомиллионной аудитории.

Шолохов вспоминает о многих метких критических замечаниях, сделанных читателями его произведений:

- В «Известиях» был опубликован отрывок из четвертой части «Тихого Дона». Там написано: «Свет большой настольной лампы, висевшей под потолком». Я получил по этому поводу письмо, в котором указывалось, что «настольная лампа не может висеть под потолком». Другой читатель, прочтя тот же отрывок, обратил внимание на следующую деталь. Я писал: «Война не изменила характера и внешности Копылова... офицерская форма сидела на нем мешковато...» Но несколько дальше я упомянул о том, что он надел помятый, но безукоризненно сидящий на нем фрак. Это противоречие было немедленно замечено.

Михаил Александрович подобрал кипу писем. Они представляют интерес не только для писателя.

Старший агроном Бориславской МТС Н.И.Твердохлеб, несколько раз перечитавший три книги «Тихого Дона», пишет:

«Меня все время мучает такой вопрос из «Тихого Дона». Не знаю, моя ли ошибка в понимании исторических событий, или ваш здесь недосмотр, но прошу, если найдется время у вас, мне разъяснить это недоразумение.

Во-первых, в первой книге и первой главе вы пишете, что с последней турецкой войны с турчанкой вернулся на хутор татарский казак Мелехов Прокофий. Примерно через год после прихода жена его родила Пантелея Мелехова и т. д. Насколько мне помнится, последняя турецкая война была в 1877-1878 гг. Если тогда вернулся Мелехов Прокофий, то Пантелей Мелехов должен родиться примерно в 1879-1880 гг. Следовательно, ему никак не могло быть 50 лет в 1910-1911 гг. и никак он не мог иметь сыновей - Петра и Григория - по 20-25 лет. По-моему, Пантелей должен родиться примерно в 1867 - 1868 гг. Но какая тогда была турецкая война? Это мне неясно. На значение романа это, конечно, абсолютно не имеет никакого влияния, но, поскольку этот роман исторический, подкрепленный документами и т. д., то, по-моему, эту неточность (если неточность есть) тоже нужно бы устранить.

Во-вторых, во второй книге того же «Тихого Дона», кажется, в первой главе, Григорий Мелехов, вспоминая свои боевые дни, рельефно вспомнил бой под Столыпином, в Восточной Пруссии, весной 1915 г. (эпизод со спасением Степана). Мне помнится, что в 1915 г. вообще нога русской армии‚ не была на территории Восточной Пруссии; после разгрома армий Ранненкампфа и Самсонова - в августе 1914 года - больше русские в Восточной Пруссии не были. Как мог Григорий быть там? И вообще не могло быть там в 1915 году никакого боя с немцами» и т. д.

Требовательный к себе художник, Шолохов. чутко прислушивается к замечаниям читателей.

Он резко критикует установившуюся традицию предварительного печатания в журналах большинства произведений, выпускаемых издательствами.

Шолохов говорит о недовольстве, которое испытывает читатель в ожидании «продолжений» и «концов» бесконечно тянущихся произведений. Этим он объясняет свое твердое решение не печатать в журнале четвертую часть «Тихого Дона»: какой смысл? Ведь книгой она выйдет быстрее.

Шолохов считает насущно необходимым оздоровить литературную среду, очистить ее от людей, дискредитирующих звание писателя.

- Затхлость опасна. Знаете, когда река сковывается толстым слоем льда, рыба ищет проруби. Резкая и справедливая критика в печати творчества писателей, недостатков работы их союза - это спасительная прорубь для скованных узколитературными интересами людей.

О планах своей дальнейшей работы он говорит крайне сдержанно и скупо:

- Вот только закончу «Тихий Дон», примусь за «Поднятую целину». Я ведь все еще должник. Нужно торопиться. Прослыть автором двух не законченных произведений - нерадостная перспектива.

Только народ бессмертен

После двенадцатилетнего труда закончен «Тихий Дон».

Исписанные мелким почерком листки - последние страницы четвертой книги романа - лежат на круглом столе в маленькой комнатке шолоховского дома.

Потрескивают поленья в печи.

Серебряная зима, свесившись сосульками с крыши, бесцеремонно заглядывает в окно. Хозяин, только что растопивший печь, закуривает огромную цыганскую трубку. Вот сейчас он смотрит в окно, на зимнюю панораму Дона.

Затем Шолохов начинает издеваться над гостем. Попыхивая трубкой, сохраняя невозмутимое спокойствие, он заявляет:

- Так-с, придется, значит, встречать вам новый 1938 год на Дону, в станице Вешенской, за столом у Михаила Шолохова…

- Вы шутите, Михаил Александрович. Мне же надо в Москву…

- Что ж, что надо... Вы в окно посмотрите: лед пошел! На этот берег не переправиться теперь, пока не станет река. А сюда, на нашу сторону, самолет не сядет нипочем, увязнет в снегу. Вот вы и попались! Будете знать, как шататься по степи в такую пору…

Но, отшутив, Шолохов сразу становится серьезным, сосредоточенным. Выколотив трубку о дверу печи, он садится на стул, наблюдает, склонившись, за огнем, прислушивается к треску поленьев.

Долго молчит.

- Вы хотите, чтобы я рассказал, как писался «Тихий Дон»? Многое уже забылось, выветрилось из памяти, кажется таким бесконечно далеким. Не могу я рассказывать.

- Тогда, может быть, вы позволите задавать вопросы?

- Так будет лучше.

- Скажите, как возникла у вас мысль написать «Тихий Дон»?

- Начал я писать роман в 1925 году. Причем первоначально я не мыслил так широко его развернуть. Привлекла задача показать казачество в революции. Начал я с участия казачества в походе Корнилова на Петроград... Донские казаки были в этом походе в составе третьего конного корпуса... Начал с этого... Написал листов 5-6 печатных. Когда написал, почувствовал: что-то не то... Для читателя останется непонятным - почему же казачество приняло участие в подавлении революции? Что же это за казаки? Что это за Область Войска Донского? Не выглядит ли она для читателя некоей terra incognita?..

Поэтому я бросил начатую работу. Стал думать о более широком романе. Когда план созрел - приступил к собиранию материала. Помогло знание казачьего быта...

- Это было?.

- «Тихий Дон», таким, какой он есть, я начал примерно с конца 1926 года.

- Много говорят о прототипах ваших героев. Правда ли это? Были ли они?

- Для Григория Мелехова прототипом действительно послужило реальное лицо. Жил на Дону один такой казак... Но, подчеркиваю, мною взята только его военная биография: «служивский» период, война германская, война гражданская.

- Легко ли писалось вам? Были у вас тяжелые перевалы?

- Все переделывалось неоднократно. Все передумывалось много раз. Основные вехи соблюдались, но что касается частностей, да не только частностей, - они подвергались многократным изменениям.

- Как создавался образ Аксиньи, этой почти первой в советской литературе крестьянки - героини большого романа?

- Черты ее находил не сразу. Главное было у меня в самом начале. Но только главное. В общем, фантазию не приходилось понукать. Потому что женщины есть у нас хорошие. Много хороших женщин... С сильным характером, с сильной волей и горячим сердцем. Буквально такой ситуации не было в жизни. Но вообще жизнь деревни, казачьей станицы пестрит ведь такими историями.

- Вы родились в 1905 году. Вы были мальчиком в годы империалистической войны и ребенком в годы, ей предшествующие. Откуда у вас знание старого казачьего быта?

- Трудно сказать. Может быть, это - детские рефлексы, может быть, результат непрерывного изучения, общения с казачьей средой. Но главное - вживание в материал. Известно, что тема «Анны Карениной» была подсказана Толстому жизнью, Каким-то имевшим место эпизодом - такая же семья, такие же переживанья, с такой же трагической развязкой. Однако разве нам, читателям, есть дело до этого? Мы знаем одну Каренину, которую написал Толстой. Эта Каренина нам дорога. Я ставил себе задачей создать мою Аксинью живой. Показать ее со всеми ее поступками, оправданными и убедительными.

Того, что называют сопротивлением материала, я не испытывал. Мою работу задержала несколько лишь «Поднятая целина», да потом... сама жизнь. Работа партийная, работа общественная в свое родной станице. Но это обогащает писателя, дает материал для творчества.

- План романа, задуманного двенадцать лет назад, в процессе работы менялся?

- Только детали, частности. Устранялись лишние, эпизодические лица. Приходилось кое в чем теснить себя. Посторонний эпизод, случайная глава - со всем этим пришлось в процессе работы распроститься…

- Сколько листов «Тихого Дона» вы написали и сколько опубликовали?

- «Тихий Дон» имеет около 90 листов. Всего мною написано около 100 печатных листов. Листов десять пришлось удалить. В то же время я включил во вторую часть «Тихого Дона» куски первого варианта романа.

- Что труднее всего далось вам в «Тихом Доне»?

- Наиболее трудно и неудачно, с моей точки зрения. получилось с историко-описательной стороной. Для меня эта область - хроникально-историческая - чужеродна. Здесь мои возможности ограничены. Фантазию приходится взнуздывать.

Вспоминаются дни и часы, когда сидишь, бывало, над какой-нибудь страницей, бьешься над ней. Иногда слова подходящего не найдешь, иногда весь эпизод кажется неподходящим. Заменяешь его другим. И так без конца. Посмотришь на него со всех сторон и видишь: мертвый диалог!

- В прошлом году вы рассказывали о том, что много времени заняты «перепроверкой» материала. Что такое «перепроверка»?

- Это значит, что надо расспрашивать, переспрашивать, отбирать факты... Убежден, что такой перепроверкой» обязан заниматься каждый писатель. Всякая ошибка, даже самая мелкая, не проходит мимо внимания читателя. Я работаю тщательно, не торопясь, однако и я получаю много замечаний от читателей. Когда писатель грешит против истины даже в малом, - он вызывает у читателя недоверие. «Значит, - думает читатель, - он может соврать и в большом».

Шолохов подходит к шкафу, полному пачек с письмами. Он читает нам письмо старика-колхозника из Ленинградской области: «...Очень нравится мне этот ваш роман... Вы не написали так, как другие, что Красной Армии все давалось легко. Вы написали правдиво, сколько пришлось перенести невзгод и лишений нашей партии и Красной Армии, чтобы защитить революцию. Так же правдиво описываете природу без всяких прикрас. А то есть, например, такой писатель Майн Рид. Я никогда не бывал в прериях, но уверен, что описывает их Майн Рид не правдиво...»

- Нет, - восклицает Шолохов, с нашим читателем беда! Где-нибудь попадешься, а тебя сразу наколют! Диву даешься, как это читатель замечает всякую мелочь. Словно рассматривает каждую строчку в лупу. И не прощает оплошностей. Художник Корольков, иллюстрирующий мои книги, - казак. Он знает казацкий быт до мелочей. Несмотря на это, погрешности находятся и у него. Получил он письмо от одного казака: «Нарисовали вы казака на коне. До каждой оборочки все выписали. Почему сидит он в казачьем седле, а скошевки у него между стременами нет?».

- Находились ли вы, создавая «Тихий Дон», под чьим-нибудь литературным влиянием? Правда ли, что на вас сильно влиял Лев Толстой?

- Толстой недостижим. Существуют такие писатели - это не в порядке самокритики, - на которых Толстой и Пушкин не влияют... Ей-богу, на меня влияют все хорошие писатели. Каждый по-своему хорош. Вот, например, Чехов. Казалось бы, что общего между мною и Чеховым? Однако и Чехов влияет! И вся беда моя и многих других в том, что влияют еще на нас мало.

Не научились мы еще писать, как старики писали. Это отнюдь не самоуничижение. Но все же работаем мы не в полную мощь... Не хватает еще у нас культуры. Возьмем Чехова. Чехов никогда не выпускал полуфабрикатов. И брака у него не найдешь...

- Что будете писать теперь? - Сначала закончу «Поднятую целину». До наших дней не доведу - «Поднятая целина» отразит только период становления колхозов. Думаю о новом романе, большом политическом романе. О наших замечательных днях. Надо стремиться к тому, чтобы показать народ. Сталин сказал: только народ бессмертен!

Зимний вечер. Падает густой, липкий снег. Шолохов выводит из гаража свой «ГАЗ». На сиденье уже лежит двустволка, собака радостно прыгает вокруг хозяина.

Шолохов отправляется в станицу Еланскую по какому-то срочному делу. Днем он выезжал туда, но вернулся - дорога занесена снегом.

- Попробую пробраться лугами. Дело-то нужное! - говорит он провожающим, лукаво улыбаясь.

Но, глядя на машину с откинутым верхом, на ружье, на блестящие радостью глаза Шолохова, стоящего в валенках и дубленом полушубке, чувствуется, что Шолохов обманывает всех. По-видимому, хочет он просто очутиться наедине с занесенной снегом степью, с черными рощами, с землей, которую он так страстно любит...

Эти письма, как правило, остаются без ответа. В 1937 году опасность нависла над самим писателем: арестованы несколько его близких знакомых, ростовских коммунистов, уже собраны документы на него самого как члена контрреволюционной организации. Поездка (практически - побег в Москву) и встреча со Сталиным помогает писателю не только избежать ареста, но и вернуть некоторых арестованных. Странные отношения с вождем, его расположение к Шолохову, который, в отличие от многих, не принимал активного участия в формировании культа личности, - еще одна загадка шолоховской биографии. Написанная после смерти Сталина шолоховская статья-некролог называлась «Прошай, отец! (8 марта 1953).

Четвертую книгу «Тихого Дона» Шолохов завершает и публикует только в 1940 году. Ее трагический пафос и огромная художественная сила были признаны по обе стороны великого русского разлома, на какое-то время объединили советских и эмигрантских читателей.

В 1941 году за роман «Тихий Дон» Шолохов получает Сталинскую премию. Еще раньше (1939) он был награжден орденом Ленина, стал писателем-орденоносцем и одновременно - действительным членом Академии наук СССР. «Тихий Дон» публикуется огромными тиражами, о нем высказываются многие писатели и критики - от давнего поклонника Шолохова, старого писателя, автора «Железного потока» А. Серафимовича до А. Фадеева и А. Толстого. В специально посвященной Шолохову монографии критик канонизирует его как главного советского писателя: «В романах Шолохова ощущаешь черты и величие того нового, что будет называться советской классической литературой» (В. Гоффеншефер. «Михаил Шолохов», 1940).

Но, может быть, важнее для автора были не премии и ордена, а слезы читателей, оказавшихся по другую сторону баррикад, навсегда потерявших Тихий Дон. «Роман М. Шолохова «Тихий Дон» есть великое сотворение истинно русского духа и сердца «…». Читал я «Тихий Дон» взахлеб, рыдал-горевал над ним и радовался - до чего же красиво и влюбленно все описано, и страдал-казнился - до чего же полынно-горька правда о нашем восстании. И знали бы вы, видели бы, как на чужбине казаки «…» зачитывались «Тихим Доном» «…». И многие рядовые и офицеры допытывались у меня: «Ну, до чего же все точно Шолохов про восстание написал. Скажите «…» кем он у вас служил в штабе, энтот Шолохов». И я, зная, что автор «Тихого Дона» в ту пору был еще отроком, отвечал полчанам: «То все «…» талант, такое ему от Бога дано видение человеческих сердец»», - вспоминал через много лет (1961) воевавший с красными командующий повстанческими войсками на Дону П. Н. Кудинов.

Уже на первой странице романа в пейзажном описании упоминается стремя Дона. Обычно так называют середину реки, место с наибольшей глубиной и быстрым течением. После окончания романа Шолохов надолго оказался, на стремени литературного процесса. Путь от начинающего автора до всемирно признанного классика самородок из станицы Вешенской проделал всего за пятнадцать лет.

Шолохов. «На Смоленском направлении»

Вторая половина июля 1941 года выдалась для защитников Смоленска исключительно трудной. Не хватало всего - маршевых подкреплений, оружия, боеприпасов, горючего и продовольствия. На рассвете 15 июля ударные соединения 3-й танковой группы Гота прорвались в район Ярцева со стороны Духовщины и перехватили шоссейную и железную дороги Смоленск - Москва, важнейшие коммуникации обеспечения наших войск, сражавшихся под Смоленском. Главные силы 16-й, 19-й и 20-й армий генералов Лукина, Конева и Курочкина оказались в полукольце. Окончательно прервалось их боепитание.

Ближе к полудню 16 июля ударные соединения 2-й танковой группы Гудериана сломили сопротивление заградительных отрядов 16-й армии, батальонов милиции и районных истребительных батальонов народного ополчения на подступах к городу и со стороны Михновки ворвались в Смоленск. Взорванные по приказу коменданта гарнизона полковника Малышева мосты через Днепр не позволили противнику с ходу захватить и северную часть города.

Но к исходу 20 июля, под прикрытием плотного артиллерийского огня, подразделения автоматчиков 29-й моторизованной дивизии все же форсировали Днепр ниже Нового моста и выбили передовое прикрытие 129-й стрелковой дивизии генерал-майора Городнянского с территории Тихвинского кладбища, аэродрома и городского рынка.

Все попытки командарма 16-й армии генерал-лейтенанта Лукина, возглавившего по приказу Главкома Западного стратегического направления маршала Тимошенко оборону Смоленска, восстановить исходное положение и тем более вернуть центральную часть города по левобережью так и не удались. Но бои в Смоленске не утихали ни на один час.

На рассвете 25 июля члену Военного совета 16-й армии дивизионному комиссару Лобачеву позвонил член Военного совета Западного фронта корпусной комиссар Лестев и сообщил, что к ним в штаб прибыла группа известных писателей, корреспондентов центральных газет «Правда» и «Красная Звезда». Они выразили желание непременно побывать на передовой. Главком Западного стратегического направления маршал Тимошенко решил направить их в 16-ю армию, в Смоленск, поскольку противник был отброшен от автомагистрали Смоленск - Москва. Вскоре в армейский штаб у деревни Жуково, в тринадцати километрах от Смоленска, приехали из Касни Михаил Шолохов, Александр Фадеев и Евгений Петров. Лобачев тут же представил писателей командарму. Генерал Лукин поздоровался с гостями, напомнил автору «Тихого Дона», что десять лет назад он командовал в Харькове той самой 23-й Усть-Медведицкой пехотной дивизией, боевые действия которой на Южном фронте в годы Гражданской войны красочно описаны им во второй книге.

Шолохов, улыбнулся краешками губ, но тут же задал командарму 16-й неприятный, «колючий вопрос»:

- Почему до сих пор отступаем, генерал Лукин? Накануне войны много шумели о том, что будем бить любого врага на его территории, ни пяди своей земли не отдадим, побеждать будем малой кровью, а теперь вот все получается совсем наоборот?

Генерал Лукин был готов ответить на этот неприятный вопрос. Он сделал пару шагов в сторону Шолохова, сказал:

- Серьезных причин выявилось довольно много, Михаил Александрович. Сегодня у Красной Армии остро не хватает танков, самолетов, стрелкового вооружения, а также подготовленного маршевого пополнения. Оно прибывает на фронт необстрелянным, психологически не подготовленным к суровым боевым действиям. С болью в сердце я бросаю молодежь в бой, как солому в печку. Бойцы и командиры сражаются отважно, не шадя жизни. Не счесть их поистине геройских подвигов. Нам известно, что наш народ в тылу проявляет чудеса героизма. Но превосходство противника по сумме военных слагаемых очевидно. В этом одна из главных причин наших нынешних неудач и поражений на фронтах. Выправить положение до сих пор не удается.

- А что сейчас происходит в самом Смоленске, Михаил Федорович? - вступил в разговор Фадеев.

Командарм 16-й пригласил писателей к столу, на котором была разложена оперативная карта района Смоленска, пояснил:

- Южная часть города захвачена противником еще 16 июля, Александр Александрович. Бои идут на правобережье Днепра. Несколько наших попыток силами до батальона переправиться на левый берег и завязать бой за центральную часть города не увенчались успехом.

- Силы противника в городе вам, конечно, известны? - уточнил Фадеев.

- Известны, - подтвердил Лукин. - В городе находятся части 17-й и 18-й танковых дивизий, танковой дивизии СС «Райх», а также полностью 29-я моторизованная дивизия генерала Фромерая. Кстати, он назначен генералом Гудерианом комендантом Смоленска. Автоматчикам этого соединения под прикрытием артиллерии удалось форсировать Днепр ниже Нового моста, захватить территорию городского рынка, Тихвинского кладбища и военного аэродрома. Части 152-й стрелковой дивизии полковника Чернышева удерживают позиции по Днепру, западнее города до поселка Катынь. Район Колодни, восточнее города, тоже по Днепру, обороняют части 46-й стрелковой дивизии генерал-майора Филатова.

- Значит, борьба за южную часть Смоленска будет продолжаться? - вмешался в разговор Шолохов и обосновал свой вопрос: - Маршал Тимошенко сказал нам при встрече, что Ставка потребовала от него во что бы то ни стало полностью освободить город от врага.

- Поредевшей дивизии генерала Городнянского такая задача не под силу, Михаил Александрович, - твердо возразил Лукин. - Нет у нее ни танков, ни артиллерии, то есть реальных возможностей. В данный момент на Смоленск с востока, из района совхоза «Талашкино», наступают войска 34-го стрелкового корпуса генерал-майора Хмельницкого. Как мне доложено утром, 127-я дивизия пробилась до кирпичного завода, который находится в черте города, а 158-я оседлала Монастырщинский большак и тоже нацелена на Смоленск.

Присутствующий при разговоре начальник армейского штаба полковник Шалин поправил командарма:

- Генерал Хмельницкий приболел и находится в госпитале, Михаил Федорович. От вашего имени я возложил командование корпусом на начальника штаба полковника Акименко.

- И правильно поступили, Михаил Алексеевич, - поддержал заместителя Лукин. - Адриана Захаровича я знаю еще с Гражданской войны. Очень толковый был командир полка.

- Кто же все-таки виноват, Михаил Федорович, в том, что за месяц с небольшим враг оставил позади свыше семисот пятидесяти километров от границы и находится уже в четырехстах километрах от Москвы? - не отступал Шолохов. - Красная Армия слабее противника, или командование допустило серьезные просчеты в организации обороны?

- Имеет место и то и другое, Михаил Александрович, - согласно кивнул головой командарм 16-й. - Но доля вины в том, что сейчас происходит на фронте, есть и наших писателей. Разве советские литераторы все сделали до войны в военно-патриотическом воспитании молодежи?

- Командарм Лукин прав, Михаил Александрович, на все сто процентов, - тотчас согласился Фадеев.

Шолохов не только согласился с таким «обвинительным доводом» генерала Лукина, но и повел себя как-то примирительно:

- Мы все дали промашку в чем-то важном, Михаил Федорович. Но не время сейчас искать виноватого. По-моему, лучше воевать надо, крепче бить фашистов!

Тут же вступил в разговор долго молчавший Петров. Евгений Петрович обратился к командарму 16-й с актуальной просьбой:

- А можно ли нам, Михаил Федорович, побывать непосредственно на передовой, поговорить с бойцами в окопах?

Генерал-лейтенант Лукин явно разочаровал писателей:

- В Смоленске, товарищи писатели, нет окопов. Бойцы укрываются за стенами разрушенных домов, на чердаках и в подвалах. Бой идет за каждую улицу и каждый дом. Могу соединить вас по телефону с Городнянским. Его командный пункт находится в здании школы, в Садках, в полукилометре от больницы, на территории которой идет бой. Он ответит на все ваши вопросы. Ехать же в город днем очень опасно. Можно подвергнуться воздушной атаке. А задерживать вас до вечера я не имею права. Автомагистраль Минск - Москва может быть в любой момент снова перерезана танкистами Гота. Тогда невозможно будет вернуться в Касню по автомагистрали. Придется ехать кружным путем по старой Смоленской дороге через Кардымово и Соловьеву переправу.

С генералом Городнянским до конца дня переговорили все. Каждый из писателей выяснял у комдива 129-й стрелковой свой вопрос. Шолохов спросил: «Как долго, по его мнению, наши войска сумеют удержаться в Смоленске?». Фадеева очень интересовала биография самого Авксентия Михайловича, героя оборонительной «Смоленской Одиссеи». Петров пополнил свой корреспондентский блокнот фамилиями особо отличившихся в боях за родной город бойцов 3-го истребительного батальона, сформированного из коммунистов и комсомольцев промышленных предприятий Заднепровья. Это были работники авиационного завода № 35, заводов имени Калинина и «Метиза», мясокомбината и банно-прачечного хозяйства - Николай Щербаков, Леонид Буцырин, Ефим Козлов, Владимир Кирюхин, Георгий Зезюлинский, Михаил Ухин, Александр Севастьянов, Евгений Сапожков.

Расставаясь с писателями вечером, генерал Лукин заявил, что, несмотря ни на какие трудности и испытания, у него нет сомнений в нашей окончательной победе над врагом. «Вот это самое главное, - отозвался Шолохов. - И вдвойне радостно слышать такие слова из уст боевого командарма».

- Вот я и предлагаю, Михаил Александрович, - сказал в ответ Лукин, - обязательно встретиться после победы над врагом. Тогда и подведем окончательный победный итог.

На том и расстались писатели с командармом 16-й под Смоленском. В августе Петров опубликовал в «Красной Звезде» два очерка под общим названием «На войне». В основу их он положил как раз «смоленский материал». Фадеев выступил с очерком в «Правде». Шолохов поместил очерк в «Красной Звезде» под названием «На Смоленском направлении».

«...Всем сердцем люблю свой народ...»

Основополагающим принципом творческого метода М. А. Шолохова является художественное отражение реальной действительности. Именно поэтому, будучи уже мастером эпических полотен, он считал своим долгом личное участие в военных испытаниях, обрушившихся на нашу страну.

Своё отношение к войне с фашизмом он определил ещё в 1939 г, в речи на ХVIII съезде ВКП(б), призвав писателей в случае прямой агрессии не оставаться в стороне от военных действий. (Михаил Шолохов. Собрание сочинений. Т. 8. М., Правда, 1980. С. 80).

26 июня 1941 г. через газету «Большевистский Дон» М. А. Шолохов обратился к маршалу С. К. Тимошенко с предложением перечислить в фонд обороны присужденную ему Сталинскую премию первой степени за роман «Тихий Дон». Писатель заявил о готовности служить в армии. (Михаил Шолохов. Собр. соч. Т. 8. М.,1980. С.82-83).

Своё патриотическое настроение и твердую уверенность в будущей победе над врагом М. А. Шолохов выразил и в обращении к вёшенцам, идущим на фронт. (Там же, с. 82).

М. А. Шолохов был призван в действующую армию в июле 1941 г. с присвоением воинского звания полкового комиссара, затем - полковника.

В качестве военного корреспондента Совинформбюро, газет «Правда», «Известия», «Красная Звезда» он участвовал в боях на Западном, Южном, Юго-Западном, 3-м Белорусском фронтах, под Сталинградом, вместе с частями Советской Армии дошел до границ Германии.

В конце августа 1941 г. писатели М. А. Шолохов, А. А.Фадеев, Е. П. Петров были направлены в 19-ю Армию под командованием генерал-лейтенанта И. С. Конева, действующую на Смоленском направлении. М. А. Шолохов свидетельствовал о важном значении этой поездки: «Когда мы ехали на фронт, нас вызвали в Главное политическое управление и сказали: «Смотрите, товарищи писатели, не посрамите земли русской». (Вёшенские весны. Слово земляков о Михаиле Александровиче Шолохове. Ростов-на-Дону, Ростовское книжное издательство, 1980. - И.И. Жуков. Шолоховская высота. С. 103).

В то время редакция газеты «Победа» находилась в лесной зоне под Вадино. Затяжные бои разворачивались под Духовщиной. Приезд писателей запечатлела кинохроника. Один из кадров широко известен: И. С. Конев с писателями на наблюдательном пункте. Данная публикация представлена вариантным кадром, где группа писателей и военных слушают сообщение И. С. Конева.

Впоследствии маршал И. С. Конев даст высокую оценку пребыванию очень известных писателей на передовых позициях: «Наша встреча в эти очень тяжелые дни была, как я считаю, полезной и для меня, и для них. Для них она была полезна тем, что они увидели кусочек войны, а для меня тем, что я почувствовал: страна правильно понимает, как нелегко нам приходится, и вот лучшие её писатели приходят к нам, солдатам, идут на передовую, в боевые порядки. Не скрою, в те дни это было для меня большой моральной поддержкой». (Литература великого подвига. М., Художественная литература, 1970. - В. Боршуков. Война в творчестве Шолохова. С. 364).

Необходимо отметить, что не только кинохроника, но и многие постановочные фотографии тех трагических лет несут отпечаток нарочитой бодрости. Подобные композиции соответствовали определенным политическим установкам. На снимке, выполненном М. Калашниковым 4 сентября 1941 г, мы видим М. А. Шолохова, глядящего из бронемашины в сторону врага. Композиционное построение фотоснимка глубоко символично. Подобные фотографии обладают непреходящей ценностью прежде всего как документы эпохи, отражающие истоки народного сопротивления натиску превосходящих сил противника. В то время как, казалось бы, они не несут конкретной информации о состоянии армии. Интересно, что впоследствии на основе этой фотографии был сделан монтаж - вставлен портрет А. А. Фадеева.

Официальные фотографии не отразили тягот начинающейся войны, её долгих непарадных будней, мужества и горя. Однако уже в этой поездке М. А. Шолохов участвовал в боевых ситуациях. Он вспоминал: «Вот такой немец эпизод... Нужно было перебраться на командный пункт полка. А немец вел огонь по площадям, все усиливая его. И место вроде неприметное, но «рама» надыбала наше движение. Огонь стал довольно плотный. А надо идти. Взял я красноармейцев, пошили. Наше движение заметили - накрыли огнем. Залегли. Красноармеец грызет горбушку, говорит: «Убьет, товарищ Шолохов. Давайте возвертаться». Я - молчок. Он же ведет. Он знает, что делать. А дальше - открытое место. Не пройдем. Переждали чуть, вернулись. Но идти-то надо. Кто начинал, тому и идти. Снова пошли. Удачно». (Вёшенские весны. С. 104.) Так накапливались материалы и впечатления для будущих литературных произведений. Из воспоминаний Л. Кудреватых известно, что писатели посетили позиции 20-й Армии, в то время под командованием генерал-лейтенанта М. Ф. Лукина, державшей оборону в районе Новоселки. Здесь М. А. Шолохов задержался в частях, сражавшихся у подножия горы Огурец. (Леонид Кудреватых. На фронтовых дорогах. - «Неделя» № 11 (783), 1975 г.) Свои впечатления о военных действиях и людях войны М. А. Шолохов изложил в форме популярных в то время фронтовых очерков, опубликованных в газетах «Правда», «Красная Звезда», «Известия», в зарубежных изданиях. «Каждое слово Шолохова, каждое его выступление в газетах встречалось на переднем крае как выражение солдатских помыслов и уверенности в победе. Его очерки «На смоленском направлении» и «Гнусность», опубликованные в «Красной Звезде», а также напечатанные в «Правде» очерки «Военнопленные» и «На юге» читались вслух в блиндажах и окопах, о них говорили в часы коротких привалов на марше». (Виталий Закруткин. Цвет лазоревый. М., Советская Россия, 1975. С. 26-27.)

Осенью 1941 г после сдачи Ростова-на-Дону возникла необходимость в эвакуации семьи М. А. Шолохова в Камышин. В фотофонде ГЛМ хранится семейная фотография, сделанная накануне отъезда. Аналогичный отпечаток М. А. Шолохов отдал Петру Кузьмичу Луговому, секретарю Вёшенского райкома партии с дарственной надписью: «П. К. и М. Ф. Луговым. Дорогой друг! Мы с тобой прожили большую и богатую радостями и горестями жизнь. Ты был, остаёшься и будешь -- я в этом уверен - лучшим моим другом. Если эта фотография когда-либо напомнит тебе о тихом Доне, о Вёшках, о том, кто был и остаётся твоим всегда верным другом, - будет легче тебе и мне. За товарищество, за дружбу, которая в огне не горит и в воде не тонет. За нашу встречу и за нашу победу над окаянным фашизмом! Твой Шолохов. 11 октября 1941 г» (Петр Луговой. С кровью и потом. Из записок секретаря райкома.- «Литературная Россия» 27 мая 1988 г. №21 (1321), с. 7.)

Устроив семью, М. А. Шолохов вернулся в Вешенскую, где оставалась на хозяйстве его мать, Анастасия Даниловна. Затем, вместе с П. К. Луговым и Н. Н. Лудищевым, он отправился в Каменск, где располагался штаб Южного фронта. При подъезде к Каменску ночью, в полной темноте они попали под обстрел немецких самолетов. Зимой 1941/1942 гг. М. А. Шолохов снова предпринял ряд поездок на передовые позиции. Результатом их стала статья «На юге», опубликованная в газете «Правда» 28 февраля 1942 г. Петр Луговой утверждал, что в поездках на фронт М. А. Шолохов простудился, в результате чего был госпитализирован. В фонды Гослитмузея поступили фотографии из архива заведующего отделом информации газеты «Правда» К. В. Потапова с его автографом, объясняющим причину госпитализации писателя серьезной травмой, полученной в результате авиакатастрофы. Если близкий друг М. А. Шолохова не был осведомлен о подобном происшествии, можно сделать предположение о сдержанности и скромности писателя, не ставившего себе в заслугу участие в военных операциях.

На обороте данной фотографии - автограф М. А. Шолохова: «Дорогому Кириллу от друга. М. Шолохов. 13.III. 42».

На аналогичном фото из архива К. В. Потапова - пояснение, сделанное через 30 лет после описываемых событий: «Дорогой Михаил Александрович! Вручаю в память первых Куйбышевских встреч, так дорогих для меня. В феврале и марте 1942 года. 2.3.73 г. Дружески К. Потапов.» «Душа была отвагою полн». - Вспоминается, в каком виде ты был после аварии самолета! Когда все же, после моих настояний, ты согласился показаться врачам Кремлевки, быв. тогда в Куйбышеве. Известный хирург профессор Спасокукоцкий и известный терапевт проф. Корчаловский и рентгенолог Дьяченко осмотрели тебя. «Сотрясение мозга». Спасокукоцкий сказал: «Ну и башка же у Вас, Михаил Александрович! Чугунная! Выдержать такие удары ящиков с подшипниками! Жить Вам сто лет!» От госпитализации, несмотря на все их настояния, ты отказался, уехал в Каменск. … А какой замечательный человек был Анатолий Топаллер!» (А. Топаллер погиб в 1943 г.).

По воспоминаниям П. К. Лугового М. А. Шолохов возвращался в Вёшенскую в конце мая 1942 г, получив предварительно в Москве аудиенцию И. В. Сталина. П. К. Луговой же утверждает, что вместе с М. А. Шолоховым он был свидетелем трагического для писателя события. В начале лета 1942 г. при попадании авиабомбы в дом во время бомбардировки Вешенской погибла Анастасия Даниловна. П. К. Луговой указывает дату: 8-9 июня, что расходится с данными других источников. Об этом периоде жизни писателя свидетельствует В. А. Закруткин: «Грозовой вал войны подкатывался к Вёшенской. Мы узнали, что вся семья Михаила Александровича эвакуирована куда-то за Волгу. В августе 1942 года, когда немецкие армии прижали нас к морю на линии Новороссийск--Туапсе, мне рассказали, что 10 июля в станице Вёшенской погибла мать М. А. Шолохова Анастасия Даниловна, а семья его - оказалась в Северном Казахстане. Тяжкими были эти дни». (В. Закруткин. О неувядаемом. М., Современник, 1973. С. 265.)

22 июня 1942 г. в газете «Правда» напечатан рассказ «Наука ненависти», отличавшийся от предыдущих публикаций глубиной психологического построения образа главного героя. Раскрывая испытания, выпавшие на долю лейтенанта Герасимова, автор создает типичный образ русского воина, в душе которого наряду с ненавистью к врагу укрепляется любовь к Отечеству и своему многострадальному народу. Тема становления личности в период военных испытаний будет продолжена в послевоенном произведении «Судьба человека».

В разгар оборонительных боев под Сталинградом М. А. Шолохов снова находился на передовых позициях рядом с бойцами. На фронте он встретился с казаком Василием Грязновым, который описал подробности этой встречи. Во время беседы Грязнов спросил писателя, над чем он работает. «Разве можно сидеть и писать, - ответил Шолохов, - когда вся земля наша, дом твой, мало этого - пол-России в огне пылают? Тут, брат, не за перо, а за штык надо браться, да крепко орудовать им».

Опять помолчал, затянулся дымком махорки и говорит: «А хочется хорошее написать, и думаю, что напишу». – «Что же?» - спрашиваю я. – «Что? А то, говорит, как вы сражаетесь за родину. Вот хожу по окопам, присматриваюсь, учусь у вас, изучаю солдатскую жизнь, бывальщину. А потом напишу, обязательно напишу и про вас и про молитву «Ни шагу назад». (Советские писатели. Автобиографии. М., Государственное издательство художественной литературы, 1959. С. 710-711). Он уже обдумывал создание новой героической эпопеи. Главы из романа «Они сражались за Родину» были опубликованы в газетах ««Правда» и «Красная Звезда» одновременно в мае и ноябре 1943 г. и в феврале 1944 г. Текст шел в набор сразу же после написания. Мобилизующее и психологическое воздействие этого произведения на читателя-воина было очень сильным потому, что автор выстрадал и пропустил эти строки через свое сердце.

«Война была еще в самом разгаре, еще не отгремели бои на Орловско-Курской дуге, а немецко-фашистские войска стояли еще у самых стен Ленинграда, когда Шолохов опубликовал в «Правде» первые главы романа «Они сражались за Родину». Но прежде, чем впечатления писателя о войне, о людях, стоявших насмерть, отлились в ярких художественных образах, ему пришлось пройти немало военных дорог, испытать невзгоды фронтовой жизни, общаться в дружеских беседах с теми, кто нес на своих плечах все тяготы военной страды». (Литература великого подвига. М., Художественная Литература, 1970. С. 363. - В. Борщуков. Война в творчестве Шолохова.)

Очевидно, впоследствии дала о себе знать тяжелая контузия. В письме к П. К. Луговому зимой 1943 г. М. А. Шолохов сообщал, что вынужден был пройти курс лечения в Москве с ноября по конец декабря 1942 г.: «… Прошел средний ремонт в кремлевской лечебнице и сейчас уже - почти в рабочей форме, пишу, а было такое время, когда не только ехать куда-либо, но и писать не мог по запрету профессоров. Чуть не попал в инвалиды, но кое-как выхромался, а сейчас уже рою ногой землю … и собираюсь ехать вслед за фронтом по донской земле …» (П. К. Луговой. «Литературная Россия». 27 мая. 1988 г №21 (1321), с. 7.)

В начале 1943 г. военный корреспондент газеты «Правда» С. Струнников произвел серию снимков в московской квартире М. А. Шолохова: писатель с детьми и друзьями после госпиталя. Семья вернулась из эвакуации. Это одна из первых съемок, где М. А. Шолохов - в парадном кителе в звании полковника с орденом Ленина. К этому времени он был награжден также медалями «За оборону Москвы» и «За оборону Сталинграда».

К этому же времени относится фотопортрет работы А. Л. Лесса. М. А. Шолохов всматривается в страницы рукописи, возможно, перед отправкой в печать. Фотограф тонко подметил напряженную сосредоточенность и даже тревогу писателя, идущую от ответственности за его строки. Вариант этого снимка был опубликован в 1970 г.

Серия групповых фотографий была выполнена военным фотокорреспондентом Г. Петрусовым в 1943 г. Они свидетельствуют о том, что после лечения М. А. Шолохов снова совершал поездки по местам боевых действий. Уже на майской фотографии 1943 г. мы видим его с командирами 31-й Армии.

По фронтовым дорогам писателя сопровождали К. В. Потапов и И. И. Панов. На одной из фотографий они осматривают разрушения в освобожденном Гжатске.

Беседа М. А. Шолохова с бойцами запечатлена на выразительном групповом фото. Мы видим писателя в его родной стихии, познающего подробности фронтовой солдатской жизни. В. Закруткин, близкий М. А. Шолохову по духу выходец из станицы Кочетовская на Дону, пишет об истоках мужества советских воинов, заслуживших искреннее уважение писателя: «… те неисчислимые подвиги, которые были совершены нашими бойцами на фронтах Отечественной войны, всегда близки и понятны Шолохову, потому что сам он видел войну не как сторонний наблюдатель - он участвовал в ней как солдат. Отсюда и его любовь к солдатам, к людям, прошедшим суровую и трудную школу, испытавшим все тяготы войны». (В. Закруткин. О неувядаемом. М., Современник, 1973. С. 268)

Писатели, прошедшие через фронтовые испытания, впоследствии постоянно обращались к военной тематике, оценивая и мирную жизнь через призму войны. Уже на закате жизни в ответах корреспонденту «Правды» М. А. Шолохов формулирует цели писателя, пишущего о войне: «Знать психологию солдата, его ратный труд, его чистое сердце и моральную выдержку, его твердость необходимо каждому, кто берется писать о нем. … Недостаточно одного правдивого показа войны, нужна ещё идея, ради которой эта война изображается. … Превосходство и духовная зрелость советского воина были несомненны даже в самые трудные первые дни войны. Ни народ, ни армия не теряли веры в победу. Об этом я писал и в военных очерках, и в книгах». (Шолохов. Жизнь. Творчество. Воспоминания. Фотографии. Документы. М., Планета, 1985. С. 255.) Очевидно, что писателя отличала высокая требовательность к своему творчеству. С течением времени он осмысливал значение военных испытаний. Отсюда - несколько редакций романа «Они сражались за Родину»(в 1949, 1954, 1969 гг.); роман остался незавершенным. До последних дней М. А. Шолохов оставался верен своим убеждениям. Исток его таланта был в единении с народом. Воспитательное значение его прозы трудно переоценить. Он хотел, чтобы его книги возвышали душу, воспитывали стремление к борьбе за высокие идеалы гуманизма. В этом - высокий идейный смысл творчества великого писателя, которое будет востребовано новыми поколениями.

Советский писатель: бремя великой книги

Великая Отечественная война становится для Шолохова, как и для многих русских людей, страшным испытанием и трагедией. Полученную за «Тихий Дон» премию он передает в фонд обороны. Всю войну, как и многие писатели, он работает военным журналистом, ездит в действующую армию, публикует статьи о происходящем. В 1942 году во время бомбежки Вешенской был разрушен шолоховский дом, погибла мать, почти полностью уничтожен архив.

Шолохов-гражданин активно участвует в войне. Шолохов-писатель испытывает явный кризис. В то время, когда А. Твардовский создает «Василия Теркина», когда всенародно известными становятся стихи и повести К. Симонова, публицистика И. Эренбурга, когда в окопах, на полях войны зарождаются замечательные проза и поэзия военного поколения, Шолохов почти замолкает. Во время войны появляются лишь его рассказ «Наука ненависти» (1942) и главы из романа «Они сражались за Родину» (1943).

Этот третий шолоховский роман стал очередной легендой. Писатель окончил его первую книгу в 1949 году, потом неоднократно сообщал о завершении второй книги (первоначально была задумана трилогия), публиковал главы из нее, роман инсценировался, экранизировался, изучался - но так и остался неоконченным.

В послевоенные десятилетия Шолохов публикует лишь рассказ «Судьба человека» (1956) и наконец-то завершает вторую книгу романа «Поднятая целина» (1959). Все остальные замыслы (критическая повесть об освоении целины) остались нереализованными. Почти за сорок лет послевоенной жизни, находясь в неизмеримо более благоприятных, чем в юности, условиях, Шолохов написал намного меньше, чем за те два с половиной года, когда «запоем» сочинялись первые тома «Тихого Дона».

Писатель оказался заложником своей первой великой книги. Когла в 1965 году ему, третьему из русских авторов, но первому советскому писателю (Бунин на идеологическом языке эпохи был антисоветским, а Пастернак - несоветским) была присуждена Нобелевская премия, ее заслужил на самом деле не шестидесятилетний, получивший все возможные государственные знаки признания патриарх, а молодой человек, рискнувший начать работу над огромным романом о ближней истории, когда ему было чуть больше двадцати, и успевший окончить его, когда ему было еще далеко до сорока лет. В лауреатском дипломе было сказано, что премия вручается Шолохову «в знак признания художественной силы и честности, которые он проявил в своей донской эпопее об исторических фазах жизни русского народа».

Нобелевская речь Шолохова была краткой. В ней он полемически защищал реалистический метод и жанр романа (в шестидесятые годы как раз много говорили о смерти реализма и конце романа) и присягал в верности советскому строю и простому человеку: «Я горжусь тем, что эта премия присуждена писателю русскому, советскому. Я представляю здесь большой отряд писателей моей Родины. <…>

Человечество не раздроблено на сонм одиночек, индивидуумов, плавающих как бы в состоянии невесомости, подобно космонавтам, вышедшим за пределы земного притяжения. Мы живем на земле, подчиняемся земным законам, и, как говорится в Евангелии, дню нашему довлеет злоба его, его заботы и требования, его надежды на лучшее завтра. Гигантские слои населения земли движимы едиными стремлениями, живут общими интересами, в гораздо большей степени объединяющими их, нежели разъединяющими.

Это люди труда, те, кто своими руками и мозгом создает все. Я принадлежу к числу тех писателей, которые видят для себя высшую честь и высшую свободу в ничем не стесняемой возможности служить своим пером трудовому народу.

Мой родной народ на своих исторических путях шел вперед не по торной дороге. Это были пути первооткрывателей, пионеров жизни. Я видел и вижу свою задачу как писателя в том, чтобы всем, что написал и напишу, отдать поклон этому народу-труженику, народу-строителю, народу-герою, который ни на кого не нападал, но всегда умел с достоинством отстоять созданное им, отстоять свою свободу и честь, свое право строить себе будущее по собственному выбору» («Живая сила реализма», 1965).

Загадочное и странное молчание писателя в последние десятилетия сочеталось с его активной общественной деятельностью: Шолохов много раз избирается депутатом советских органов, партийных и писательских съездов, выступает с речами, пишет газетные напутствия и поздравления, встречается с молодыми писателями, зарубежными гостями, сельскими тружениками. Еше больше времени он отводит любимым занятиям: охоте и рыбной ловле, причем его угодьями является вся страна. Известие о Нобелевской премии, к примеру, приходит во время шолоховской рыбалки в Казахстане, в 300 километрах от ближайшего города, и для составления благодарственной ответной телеграммы за писателем приходится посылать специальный самолет.

Некоторые суждения позднего Шолохова кажутся изменой подлинному гуманизму, традиции «милости к падшим», которая была определяющей в «Тихом Доне». Вскоре после вручения Нобелевской премии Шолохов выступает на ХХIII съезде КПСС. Незадолго перед этим съездом писатели Ю. Даниэль и А. Синявский были осуждены как уголовные преступники за публикацию своих произведений на Западе. Этот шаг советской власти вызвал активное противодействие многих советских людей, прежде всего интеллигентов. Появилось несколько коллективных писем протеста: осужденным писателям предлагали заменить наказание на условное, перевоспитывать их, как школьников, по месту жительства и работы.

На этом фоне позиция Шолохова была жесткой и непримиримой. «Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью все самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто предлагает свои услуги и обращается с просьбой отдать им на поруки осужденных отщепенцев, - заявлял он с официальной трибуны. - И еще я думаю об одном. Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго ограниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием», ох, не ту меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости» приговора».

Казалось, что подобные речи произносит не автор «Тихого Дона», а какой-то другой человек, подозрительный, мстительный, отрицающий свободу творчества, не понимающий специфики литературы, различий между точкой зрения автора и персонажа, особенностей сатирической поэтики. На таком фоне вновь возник шолоховский вопрос, отравлявший писателю жизнь еще в двадцатые годы.

Шолоховский вопрос: истина и вера

«Проблему Шолохова» в общем виде сформулировал Пушкин в стихотворении «Поэт» (кстати, очень любимом Шолоховым): «Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон / В заботах суетного света / Он малодушно погружен; / Молчит его святая лира; / Душа вкушает хладный сон, / И меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он» (1827). На менее поэтическом языке вопрос можно поставить так: «Где в обыкновенном человеке скрывается, прячется великий писатель?»

К ХХ веку уже несколько столетий существовал шекспировский вопрос. Поскольку о Шекспире-человеке, условиях его творческой работы известно крайне мало, подозрительные читатели нескольких поколений удивлялись, что «какой-то ничтожный актер мог написать такие великие произведения». Тем более что за три года до смерти драматург тоже прекратил сочинять пьесы, уехал в родной город Стратфорд, жил тихо и незаметно и, умирая, завещал жене «вторую по качеству кровать».

С тех пор как скромный сын перчаточника (по другим данным - мясника) превратился в «великого Шекспира», не прекращаются попытки подыскать для «Ромео и Джульетты» и «Гамлета» более «приличного» автора. «Кандидатами в Шекспиры» в разное время побывали философ Ф. Бэкон, аристократ граф Ретлэнд вместе со своей женой, еще несколько графов. Однако такого рода гипотезы появились через много лет после смерти Шекспира.

Шолоховский вопрос возник сразу после публикации первых томов «Тихого Дона». Уже в 1929 году появились слухи, что очень молодой и «не кончавший гимназий» провинциал - плагиатор, воспользовавшийся рукописями погибшего белого офицера. Оскорбленный Шолохов привез в Москву чемодан черновиков романа и ранних рассказов, специальная комиссия под председательством сестры Ленина М. И. Ульяновой изучила их и опубликовала в газетах опровержение клеветы.

Однако после получения Шолоховым Нобелевской премии и на фоне многолетнего писательского молчания, подозрения сформировались в гипотезу о «двух авторах», один из которых будто бы написал роман, а Шолохов его только отредактировал, дописал, обработал. Ее активным сторонником, между прочим, был следующий русский Нобелевский лауреат А. И. Солженицын, написавший предисловие к «антишолоховской» книге филолога И. Н. Томашевской «Стремя Тихого Дона» (1974) и поддержавший версию о «первоначальном авторе», донском журналисте Ф. Д. Крюкове (1870-1920).

Строить подобные гипотезы было тем легче, что ранние рукописи писателя считались погибшими во время войны. В конце ХХ - начале ХХI века «соавторами» Шолохова или «настоящими авторами» объявлялись, кроме Крюкова, и еще несколько донских журналистов, и его литературный «крестник» А. С. Серафимович, написавший предисловие к «Донским рассказам», и его тесть П. Я. Громославский, и даже великий и абсолютно не похожий на Шолохова по стилистической манере А. П. Платонов... Лишь в самом конце века, в 1999 году, стали доступны рукописи первых двух книг «Тихого Дона», много лет тайно хранившиеся в семье погибшего на войне шолоховского друга. Вопрос об авторе «Тихого Дона», кажется, был окончательно закрыт.

Но эти 673 страницы авторских рукописей, написанные забытой уже перьевой ручкой и простым карандашом, не убедили некоторых скептиков. Того, кому хочется найти для великого романа любого другого автора, но только не Шолохова, убедить вряд ли возможно. Ф. Энгельс когда-то утверждал, что если бы в арифметику вмешивались человеческие эмоции, мало кто согласился бы признать, что дважды два - четыре.

Шолоховский вопрос сегодня - вопрос не истины, а веры.

Один из близких друзей писателя, сын Е. А. Левицкой, в спорах о писателе и его романе напомнил главное: «Шолохов дал людям «Тихий Дон». И даже если он больше ничего бы не написал, он свой долг перед человечеством выполнил».

Михаил Шолохов и православие

Всесветно известный русский писатель Шолохов прожил долгую и внешне необычайно успешную жизнь. На самом же деле она была полна драматических поворотов и поистине трагических обстоятельств, порой глубоко скрытых, во многом до сих пор не вполне очевидных. Основательная биография его не написана и вряд ли будет создана вскоре. Он подарил нам русскую «Илиаду», и творчество его есть некая тайна, которую мы можем только пытаться постичь.

В земной своей жизни Михаил Александрович Шолохов был членом ВКП(б) с 1932 года, а с 1962-го - членом Центрального Комитета КПСС. Депутатом Верховного Совета СССР стал в 1937-м, академиком АН СССР - в 1939-м. Лауреат Сталинской (1941), Ленинской (1960) и Нобелевской (1965) премий, секретарь Правления Союза писателей с 1967-го, дважды Герой Социалистического Труда (1967 и 1980), обладатель бессчётного числа наград и званий.

Всё это, повторим, чисто внешнее, хотя и бросается в глаза. Достоверно известно, что за наградами он никак не гонялся, причитающихся ему почестей всячески избегал, ни малейшим грехом гордыни не отмечен. Большую часть жизни безвыездно провёл в глухой станице («районном центре»), вдали от железной дороги, где по сей день нет приличного шоссе и надёжного моста через Дон.

Не правда ли, что образ жизни писателя никак не вяжется с обилием высоких наград и должностей? А ведь иные знаменитости в его же время вели себя совсем иначе. Вспомним хотя бы Эренбурга и Симонова, Томаса Манна или какого-нибудь Сартра. Нет, там был совсем иной тип поведения...

Спросим же в этой связи себя и других, был ли член ЦК и лауреат Шолохов православным русским христианином? Сложнейший вопрос и исключительно ответственный. Однако начать разговор о том пора, и уже давно. Тут предстоит много и много думать, но попробуем всё же высказать некое предварительное, так сказать, суждение.

В доме Шолохова в Вёшенской, где он с семьёй прожил почти всю жизнь, иконы в красном углу не висели (свидетельствую, ибо имел честь не раз бывать там), нет сведений, чтобы он молился в храме, в своём приходском, в двух шагах от дома, или в иных. И никогда не выступал с суждениями по религиозным вопросам. Однако...

Скончался он у себя дома в феврале 1984-го во время правления мрачного русофоба Ю. Андропова. Похороны знаменитейшего писателя и общественного деятели в Вёшенской были весьма скромными и сугубо советскими по всем тогдашним привычным обрядам. Могила Шолохова по его завещанию находится во дворе дома по-над Доном. Естественно, что обряда отпевания тогда не проводилось. Но вскоре родными и близкими покойного был тихо совершён обряд заочного отпевания по всем канонам Православной церкви. Трудно, невозможно даже предположить, что это сделали вопреки воле скончавшегося.

Шолохов и Православие - сложнейший и глубочайший вопрос, но мы можем с полной уверенностью и ответственностью утверждать, что «Тихий Дон» и иные произведения писателя являются истинно православными художественными произведениями. Вопрос этот исключительно серьёзный, поэтому ограничимся лишь отдельными примерами.

Роман «Тихий Дон» начал публиковаться в 1928 году в журнале «Октябрь» с первого (январского) номера. Как известно, то было время яростной антирелигиозной пропаганды, и прежде всего антиправославной, разгула в печати всякого рода «воинствующих безбожников». И вот в 3-м (мартовском) номере печатается шестая глава третьей части романа, приводятся полностью три казачьи молитвы.

Не станем далее приводить примеры из «Тихого Дона», этой, повторю, истинной русской «Илиады», но и другие произведения писателя как бы озарены светом Православия. Для столь важного и совсем неожиданного сюжета скажем предельно кратко: это истинно есть свет невечерний, порой совсем незаметный равнодушному взгляду, привыкшему искать в творчестве Шолохова нечто совсем иное, но при внимательном рассмотрении такое не может не броситься в глаза. То же можно сказать о некоторых образах «Поднятой целины» и «Они сражались за родину», если читать простые с виду шолоховские слова внимательно и с чувством.

Несколько особняком стоит в этом ряду рассказ «Судьба человека». Жизнеописание простого русского труженика Андрея Соколова есть в чистом виде религиозная притча про Иова Многострадального, перенесённая в трагическую русскую быль ХХ столетия. Страдания и мытарства, его, как сказано у Шолохова, «нелюдские муки», многотерпение и стойкость есть выражение веры в благой промысел Господний, хотя внешних признаков того в рассказе мало или они едва намечены. Заметим попутно, что публиковалось это и получило громадный народный отклик в годы хрущёвских гонений на Православие.

В шолоховской «Илиаде» бессчётное число трагических описаний - и смерть Приама, и прощание Гектора с Андромахой, и кромешная гибель казачьей Трои. Однако за всем этим и надо всем стоит неуклонная вера автора в благой Божий промысел.

Вот белые казаки безжалостно застрелили нищего бродягу бездомного по прозвищу Валет, по злобе примкнувшего к красным, тело его равнодушно брошено у дороги. И что же? По Промыслу Божию горемыка был похоронен по христианскому обряду. И вопреки своей грешной, расхристанной жизни похоронен вполне достойно.

«Через полмесяца зарос маленький холмик подорожником и молодой полынью, заколосился на нём овсюг... Вскоре приехал с ближнего хутора какой-то старик, вырыл в головах могилы ямку, поставил на свежеоструганном дубовом устое часовню. Под треугольным навесом её в темноте теплился скорбный лик Божьей Матери, внизу на карнизе навеса мохнатилась чёрная вязь славянского письма:

В годину смуты и разврата

Не осудите, братья, брата.

Старик уехал, а в степи осталась часовня горюнить глаза прохожих извечно унылым видом, будя в сердцах невнятную тоску».

Во времена жестокой и надолго затянувшейся смуты создать подобную картину мог только писатель с глубоким православным мироощущением.

М. А. Шолохов в сознании современников

Сегодня, в начале нового тысячелетия, есть все основания констатировать, что большая часть ХХ века прошла под знаком пристального внимания отечественной и мировой общественности к судьбе и творчеству М. А. Шолохова. В наши дни интерес к нему не только не угасает, но, напротив, становится всё более осмысленным. Конечно, процесс постижения сущности эстетических и духовных прозрений художника не был последовательно углубляющимся. Однако нельзя не отметить, что уже первые произведения писателя вызывали у современников ощущение совершающегося на их глазах фундаментального сдвига не только в сфере художественности, но и в отношении к жизни.

Показательно в этом смысле произнесённое в конце 1920-х годов признание писателя старшего поколения С. П. Подъячева: «Уже первые рассказы Шолохова открывают в мужике совсем не то безнадёжно страшное, однородное, неизменное, что показал, например, Бунин. Тут, видишь ли, другой вариантец, и в этом куда больше правдь».

В творчестве Шолохова уже в «Донских рассказах» начала обретать реальные художественные формы принципиально новая точка зрения на народную жизнь. Разумеется, степень её реализации в ранних произведениях писателя нельзя преувеличивать - это было лишь начало. Уже в первых двух книгах «Тихого Дона» она распахнулась перед читателями во всей своей мощи и очаровании. И здесь уже нельзя было сказать точнее о Шолохове, чем сказал А. Серафимович: «Ахнул я... расширились громадные крылья... Молодой орёлик желтоклювый, а крылья размахнул».

Почти одновременная публикация в 1932 году третьей книги «Тихого Дона» и первой книги «Поднятой целины» стала событием, определившим новый уровень осмысления творчества Шолохова как художественного явления. Произведения писателя находят поистине всенародное признание, выдвигаются в центр литературных и социально-исторических размышлений о судьбе русской революции.

Мир народной жизни в изображении Шолохова открылся перед читателями как неисчерпаемая в своей разумности и красоте Вселенная. Каждое даже малейшее её проявление обладает в шолоховском изображении необыкновенной прелестью, большой притягательной силой. Но дело не только в изобразительной мощи созданного Шолоховым эпического полотна. Ещё более значимо то, что писатель показал народную жизнь в постоянном внутреннем развитии. Мельчайшие элементы сюжета «Тихого Дона» передают те или иные мгновения вечного, неостановимого движения судьбы человека и народа. Это самобытное качество художественного мира писателя было отмечено ещё в 1930-е годы. Виктор Шкловский незадолго до войны в черновике статьи, посвящённой Шолохову, утверждал: «Вещь об изменении психологии классов пытались создать на пренебрежении к этой психологии, на пропуске её. Просто приехал трактор, повернул, срезал межу.

Столетиями изображали неподвижность крестьянской психологии. Не таланты, гении работали над этим, определяя величайшую косность мысли, включённой в медленный ритм смен времён года.

Шолохову удалось показать реального крестьянина-казака во всей сложности его семейных отношений, показать... в изменении психологии, коренном пересоздании всей системы».

Произведения Шолохова в 1930-е годы нашли поистине всенародное признание, выдвинулись в центр литературных и социально-исторических размышлений о судьбе русской революции. Его книги не были для читателей предметом занимательного времяпрепровождения. Они отвечали насущным жизненным нуждам современников. К ним обращались для того, чтобы получить ответы на жгучие, первостепенной важности вопросы, которые имели прямое, можно сказать, личное отношение к каждому из читателей.

В своём завершённом виде роман «Тихий Дон» вышел буквально накануне Великой Отечественной войны. Его прочитали миллионы, для которых книга Шолохова стала любимой. Сохранилось множество свидетельств о том, что солдаты Великой Отечественной войны, уходя на фронт, уносили её с собой в вещмешках. Характерны в этом смысле воспоминания В. И. Белова. О первом заочном знакомстве со знаменитым к тому времени писателем он рассказывал так: «О Михаиле Александровиче Шолохове я услышал впервые, будучи девятилетним мальчишкой, от своего отца Белова Ивана Фёдоровича. Отец воевал под Ленинградом, был ранен и лечился водном из госпиталей нашей Вологодской области. После выздоровления его отпустили на несколько дней домой, и я хорошо помню, как он рассказывал о войне, о госпитале и о книге «Тихий Дон», которую читал во время лечения. Помню, как он сокрушался, что не дочитал книгу до конца».

Воспоминание В. И. Белова свидетельствует о том, какое огромное значение имела книга Шолохова для русского солдата в годы Великой Отечественной войны. Пройдя через ужасы первых месяцев жестоких боёв 1941 года, тяжело раненный, вырвавшийся на какое-то мгновение к семье, солдат рассказывает, как о чём-то самом сокровенном, о шолоховском «Тихом Доне» - это дорогого стоит. В. Белов рассказывал, что его отец так и не дочитал роман: «Он погиб на реке Царевич... Дочитывать книгу довелось уже мне». Постижение романа Шолохова стало для Белова не просто фактом персонального чтения, но осуществлением заветного дела семьи, рода, выполнением сыновьего долга перед памятью отца.

Однако «Тихий Дон» с особенным душевным подъёмом и удовлетворённостью был прочитан и интеллектуальной элитой общества. Для примера можно сослаться на впечатления от книг Шолохова выдающегося учёного, академика В. И. Вернадского. Не забудем отметить, что Владимир Иванович ещё и яркий общественный деятель - один из создателей Конституционно-демократической (кадетской) партии, до 1918 года состоял членом её Центрального комитета, входил от партии в Государственный совет Российской империи, а в 1917 году - во Временное правительство России, был товарищем министра просвещения. В первые годы после Октябрьской революции он совершенно отошёл от политической деятельности, однако до конца своих дней (умер в январе 1945 года) сохранил независимость взглядов. Вернадский читал «Тихий Дон», когда во всём мире, затаив дыхание, ждали, чем завершится схватка Советского Союза с гитлеровской Германией: немцы стояли под Москвой. 8 ноября 1941 года учёный записывает в своём дневнике: «Кончил «Тихий Дон» Шолохова. Большая вещь - останется и как исторический памятник. Вся жестокость и ярость всех течений социальной и политической борьбы и глубин жизни им выявлена ярко. Для меня здесь любопытно отражение «кадет» как течения демократии, культуры и свободы, ясно «в романе» выраженные, - что отвечает реальности. Отражение на фоне старого «казачества», удивительным образом всё-таки сейчас сохранившегося». Интерес Вернадского к Шолохову был столь велик, что сразу после «Тихого Дона» он обращается и ко второму роману писателя. Запись 15 ноября 1941 года: «Читал Герцена «Былое и думы», научные журналы, Шолохова - «Поднятая целина».

Феномен необыкновенно широкого успеха произведений Шолохова у читателей самых разных социальных слоёв и представителей различных пластов национальной культуры свидетельствует об их глубоком воздействии на духовное самосознание общества, которое отразилось на принципиальных представлениях о мире и человеке.

Своей полнотой и всеохватностью запечатлённый в «Тихом Доне» мир народной жизни со всей очевидностью противостоял однозначности идеологических доктрин того времени, как, впрочем, и последующих периодов истории. Шолохов, конечно, отдавал себе отчёт в объективной оппозиционности своей эпопеи. Выступая перед московскими писателями в феврале 1933 года, он признал, что первая и вторая книги «Тихого Дона» «не являются правоверными... грешат по части основных истин». Однако признание Шолохова отнюдь не означало его согласия с этими «истинами», тем более не свидетельствовало о намерении им следовать. Говоря о своей работе над четвёртой книгой романа, писатель заявил: «В четвёртой книге я, вероятно, таких дров наломаю, что вы ахнете и откажетесь от ваших лестных отзывов. Остаётся только одна книга, и я заранее взял твёрдую установку в этой книге всех героев искрошить и извести, так что читатель придёт в ужас».

Позиция Шолохова «по части основных истин» на многие годы определила предмет неистовых политических схваток. Вокруг творчества писателя на протяжении десятилетий кипела ни на миг не затихающая идеологическая борьба. Уже первые книги «Тихого Дона» вызвали яростную критику приверженцев ортодоксальных взглядов. В пылу литературной полемики в адрес автора романа звучали обвинения откровенно политического свойства. Так, в редакционной статье новосибирского журнала «Настоящее» (1929, № 8-9) без обиняков было заявлено: «Задание какого же класса выполнил, затушёвывая классовую борьбу в дореволюционной деревне пролетарский писатель Шолохов? Ответ должен быть дан со всей чёткостью и определённостью. Имея самые лучшие субъективные намерения, Шолохов объективно выполнил задание кулака... В результате вещь Шолохова стала приемлемой даже для белогвардейцев...».

Скажут: то было написано ещё в 1920-е годы, да и напечатано в провинциальном издании. Между тем на публикации этого журнала вынужден был откликаться М. Горький. А представление о политической оппозиционности никуда не исчезло из сознания некоторых пролетарских писателей и в более поздние времена.

Как известно, предметом наиболее резких критических оценок стал главный герой шолоховского произведения - Григорий Мелехов. В судьбе именно этого персонажа отчётливо запечатлелась творческая установка писателя, в основе которой - идея «очарования человека». В изображении этого героя с особенной силой проявилась гуманистическая сущность идейно-эстетической концепции «Тихого Дона». Но образ Григория Мелехова вызвал отчаянное неприятие критиков, которые выступали «неистовыми ревнителями» официальных идеологических установок. В качестве примера можно привести лишь одно малоизвестное, но весьма показательное высказывание публициста и критика А. Бека, который был особенно прославлен позднее, уже в «перестроечные» годы, благодаря публикации романа «Новое назначение». Во время дискуссии, посвящённой четвёртой книге «Тихого Дона», которая состоялась в начале 1941 года, А. Бек заявил: «С точки зрения советской власти мало найдётся людей, которые будут утверждать, что это основное произведение («Тихий Дон»)социалистического, коммунистического общества. Всякие наши разговоры, что это исключительный человек (Григорий Мелехов) тут прекращаются, это враг, и он должен быть наказан... Мне кажется, что центральная задача нашей литературы именно заключается в том, чтобы с такой же силой или большей создать образы людей, которые мыслят, строят, рубят - в том числе и головы таким людям, как Григорий». Такого рода суждения о герое Шолохова в 1930-е годы не были исключительными. Критик В. Ермилов, например, незадолго до начала Великой Отечественной войны писал: «Нет любви для Григория, его любовь погибает, - нет для него жизни, и потому светит для него чёрное солнце. Мы не знаем более сильного образа опустошения, более жестокой кары художника своему герою. Чёрное солнце страшно, как смерть в пустыне». Нечто подобное можно было прочитать в книгах и статьях И. Лежнева, В. Гоффеншефера и многих других критиков.

Вдумчивого читателя в 1930-е годы в творчестве Шолохова привлекала отчаянно смелая правдивость. Это была правдивость особого рода. Современники писателя в предвоенное десятилетие хорошо понимали, что высшие истины, воплотившиеся в романе, реально гарантированы всей жизнью его автора. Шолохов подтверждал справедливость этого народного представления своими действиями и поступками, которые и сегодня, на более чем восьмидесятилетнем временном расстоянии, не могут не поразить своим бесстрашием.

Достаточно напомнить письмо Шолохова Сталину от 4 апреля 1933 года, в котором он рассказал о творимых представителями власти злодеяниях по отношению к крестьянам-казакам. Своим содержанием это послание поражает не менее правдивого художественного произведения. Достаточно небольшого фрагмента, чтобы напомнить о тех зверствах, которые описывались Шолоховым: «О работе уполномоченного или секретаря ячейки Шарапов (уполномоченный крайкома ВКП(б) судил не только по количеству найденного хлеба, но и по числу семей, выкинутых из домов, по числу раскрытых при обысках крыш и разваленных печей. «Детишек ему стало жалко выкидывать на мороз! Расслюнявился! Кулацкая жалость его одолела! Пусть как щенки пищат и дохнут, но саботаж мы сломим!» - распекал на бюро РК Шарапов секретаря ячейки...

Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам пускать в свои дома ночевать или греться выселенных. Им надлежало жить в сараях, в погребах, на улицах, в садах…

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяженского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками».

Перечисляя все эти злодеяния, писатель не мог удержаться, чтобы не выкрикнуть прямо в лицо своему адресату вопрос-негодование: «Да разве же можно так издеваться над людьми?» Шолохов рассказал Сталину о творившейся на Дону вакханалии с такой степенью остроты и правды, на которые вряд ли кто другой в то время мог отважиться. Во всяком случае, для литературной среды это выступление Шолохова было беспримерным. В этой констатации, разумеется, нет оснований для упрёка - у каждого из писателей были свои причины для молчания. Но нет оснований и для того, чтобы забыть или замолчать величие и значимость совершённого Шолоховым подвига. Ясно, что именно такое личное мужество, готовность к самопожертвованию были необходимы писателю для того, чтобы вопреки верховному требованию завершить «Тихий Дон» так, как повелело его нравственное самосознание.

Было бы наивным полагать, как это делает М. О. Чудакова, что в 1930-е годы отношения Шолохова со Сталиным «оставались по большей части неизвестными», а «все самоотверженные, связанные с риском его действия были адресованы только одному человеку». В действительности литературная общественность того времени была об этом достаточно хорошо осведомлена. Показательно в этом смысле суждение М. М. Пришвина, который как раз в дни бурного обсуждения только что опубликованного в завершённом виде «Тихого Дона» записывает в своём дневнике 5 апреля 1941 года: «Слышал, что Шолохов написал 4-ю часть «Тихого Дона», в которой герой неблагополучно кончает. Несмотря на пожелание благополучного конца даже со стороны Сталина, Шолохов остался при своём. Все удивляются теперь тому, что для всякого писателя обязательно быть честным».

Такого рода представления о Шолохове были широко распространены в 1930-е годы в литературной среде. Один из известных прозаиков М. Э. Козаков, например, заявил: ««Тихий Дон» - это искренний друг твой, которому веришь, ибо он тебя ни разу не обманул... Михаил Шолохов покоряюще правдив и честен. «Быть, а не казаться» - этим обязательством наделил писатель всех своих героев, больших и малых, и все они именно такими вошли в роман, строго и придирчиво осматриваемые своим создателем. В этом его огромная заслуга перед всеми нами, его современниками в жизни и литературе, ибо Шолохов не только восхищает, но и учит многому в искусстве».

Шолохов своим творчеством и примером личного поведения восстанавливал порушенную в годы революции и Гражданской войны систему духовных и эстетических ценностей. Своим бесстрашием в восхождении к исторической и духовной истине он обозначил такой нравственный уровень в художественном творчестве, который не был превзойдён никем. Современники Шолохова хорошо отдавали себе в этом отчёт. В. О. Перцов, выступая на заседании секции критиков Союза советских писателей, обсуждавшей только что опубликованную 4-ю книгу «Тихого Дона», заявил: «...если сделать соответствующие все выводы из него («Тихого Дона»), то это значит взять на себя слишком большую ответственность. И может быть, не всякий писатель поднимет такую ответственность. Для этого слишком много требуется. Требуется не только с точки зрения данных талантов и искусства, но и с точки зрения гражданского мужества это не всякому дано».

Широкая общественная дискуссия о «Тихом Доне», которая развернулась на страницах газет и журналов весной 1940 года и продолжалась до начала следующего - 1941-го, нашла своё концентрированное выражение в полемике, вспыхнувшей на заседаниях Комитета по Сталинским премиям. Роман Шолохова сразу же вызвал жаркие споры, заняв ключевое положение во всём процессе обсуждения выдвинутых на премию произведений. О потрясающей силе воздействия «Тихого Дона» на читателя говорили практически все участники обсуждения. Эта оценка высказывалась как нечто очевидное и не требующее комментариев.

Однако столь же единодушным было и сомнение в соответствии концепции произведения официальным идеологическим доктринам. Это проявилось в неудовлетворённости отдельными мотивами, образами, аспектами содержания «Тихого Дона». Так, например, многие заявили о своём неприятии образов коммунистов.

Пожалуй, наибольшее разочарование вызвал у членов Комитета финал романа. Об этом последовательнее и настойчивее других говорил А. Толстой: «Конец 4-й книги (вернее, вся та часть повествования, где герой романа Григорий Мелехов, талантливый и страстный человек, уходит в бандиты) компрометирует у читателя и мятущийся образ Григория Мелехова, и весь созданный Шолоховым мир образов - мир, с которым хочется долго жить, - так он своеобразен, правдив, столько в нём больших человеческих страстей. Такой конец - замысел или ошибка? Я думаю, что ошибка».

И всё же всем было ясно, что подоплёка этих конкретных претензий к «Тихому Дону» связана с несравненно более существенным и важным - с самим пониманием природы революции, с выявлением её трагической сущности. Истины, открывшиеся читателю шолоховского романа, оказались столь потрясающими, что их принятие потребовало переоценки многих, ставших к тому времени каноническими, идейно-политических, исторических и мировоззренческих представлений. К этому оказались не готовыми не только правоверные коммунисты, такие как А. Фадеев и А. Довженко, но и писатели с более богатым жизненным опытом и приверженностью к более мощной культурной традиции, как, например, А. Толстой. Но эти вопросы были поставлены и требовали разрешения. Их существо, пожалуй, наиболее категорично выразил А. Довженко: «Я прочитал книгу «Тихий Дон» с чувством глубокой внутренней неудовлетворённости. Первое, что было совершенно ясно, - это наличие у Шолохова огромного писательского таланта. И неудовлетворённость сложилась пропорционально величине таланта Шолохова...

Суммируются впечатления таким образом: жил веками тихий Дон, жили казаки и казачки, ездили верхом, выпивали, пели... был какой-то сочный, пахучий, устоявшийся, тёплый быт. Пришла революция, советская власть, большевики, - разорили тихий Дон, разогнали, натравили брата на брата, сына на отца, мужа на жену; довели до оскудения страну... заразили триппером, сифилисом, посеяли грязь, злобу... погнали сильных, с темпераментом людей в бандиты... и на этом дело кончилось.

Это огромная ошибка в замысле автора».

Аналогичное суждение высказал и А. Фадеев: «Все мы обижены концом произведения в самых лучших советских чувствах. Потому что 14 лет ждали конца, а Шолохов привёл любимого героя к моральному опустошению. 14 лет писал, как люди друг другу рубили головы, - и ничего не получилось в результате рубки. Люди доходят до полного морального опустошения, и из этой битвы ничего не родилось».

Разумеется, подобные высказывания в то время не могли стать достоянием общественности, но сегодня они красноречиво свидетельствуют о том, что шолоховский «Тихий Дон» побуждал читателей 1930-х годов к размышлениям о центральных вопросах эпохи, о ценностях народной жизни, объективно имевших более высокую значимость, чем категории социально-политического толка, которые обрели статус непререкаемых, - такие как социалистическая революция, диктатура пролетариата и т. п.

Сокровенное чувство жизненной правды в самом искреннем её выражении в той или иной мере переживал читатель шолоховского романа, доверившийся голосу её создателя. Странные лишь на первый взгляд метаморфозы происходили даже с теми критиками, которые не принимали «Тихий Дон» по мотивам идеологического свойства. Эстетическое и эмоциональное воздействие книги Шолохова было столь значительным, что оно способно было сглаживать самые категоричные политические убеждения. Многие испытали это на себе. Характерно, например, недоумение, с которым члены Комитета по Сталинским премиям, едва ли не наиболее известные в то время деятели культуры, столкнулись с, казалось бы, неразрешимым противоречием в оценке «Тихого Дона». Так, А. Фадеев сокрушался: «Шолохов поставил... нас в затруднительное положение при оценке... там не показана победа сталинского дела, и это заставляет меня колебаться в выборе». Но для Фадеева было очевидным и другое, то, что в конечном итоге определило его решение: «Это исключительно талантливое произведение, и как будто двух мнений не может быть, любой человек прочтёт и скажет: «Это произведение, равного которому трудно найти»».

Такие чувства по отношению к «Тихому Дону» испытывал убеждённый большевик, один из «неистовых ревнителей» коммунистической идеи, в годы Гражданской войны с оружием в руках отстаивавший её в дальневосточной тайге и на кронштадтском льду. Великий парадокс состоял в том, что в то же время и с тем же душевным трепетом читалась книга Шолохова людьми, которые находились по другую сторону баррикад. Один из руководителей так называемого Вёшенского мятежа, столь ярко изображённого в «Тихом Доне», Павел Кудинов, который после разгрома восстания бежал за границу и проживал, как и многие его односумы, вплоть до своей смерти в Болгарии, признавался: «Читал я «Тихий Дон» взахлёб, рыдал - горевал над ним и радовался - до чего же красиво и влюблённо всё описано, и страдал - казнился - до чего же полынно-горька правда о нашем восстании. И знали бы вы, видели бы, как на чужбине казаки-батраки - подёнщики - собирались по вечерам у меня в сарае и зачитывались «Тихим Доном» до слёз и пели старинные донские песни».

Шолохов рассказал о трагедии Гражданской войны с такой степенью правды, что это приняли сердцем, нередко вопреки идеологическим убеждениям, даже те, кто представлял наиболее непримиримые силы во враждующих лагерях. И в том, что над страницами донской «Илиады» склонили головы представители самых разных слоёв общества - от рядового колхозника до академика, носители противоположных, казавшихся несовместимыми идейно-политических позиций - и белогвардейский офицер, и правоверный большевик - проявилась великая, спасительная для духовного самостояния нации миссия Шолохова. Уже тогда, в предвоенное десятилетие, можно сказать, в самом эпицентре гибельного разлома, ощущение объединяющей силы «Тихого Дона» воспринималось наиболее прозорливыми соотечественниками как дело очевидное. Думается, что именно эту интегративную роль Шолохова имел в виду замечательный русский прозаик И. И. Катаев, когда в 1936 году незадолго до гибели утверждал: «Шолохов - единственный из нас, кто, по-моему, живёт так, как нужно, и иногда мне кажется, что он один работает за всех нас».

Конечно, нельзя сказать, что столь высокая оценка значимости творчества Шолохова была единодушно принята в 1930-е годы литературной общественностью. Запущенная ешё в конце 1920-х годов выдумка о плагиате, казалось бы, угасла, хотя под спудом молвы её угли всё же тлели. Но в условиях предельной мобилизации народа во время и после войны, когда объединяющий потенциал личности и творчества Шолохова проявился со всей очевидностью, его авторитет оставался безупречным.

Обострение отношений Шолохова с «братьями-писателями» (так, несколько иронично, называл своих коллег Михаил Александрович) началось в 1950-е годы. Принято считать, что побудительными мотивами для неприязненного отношения к автору «Тихого Дона» со стороны некоторой части литераторов стали мотивы эгоистического свойства. Сам писатель с таким суждением как будто соглашался: да, зависть. Но при этом неизменно добавлял: «Зависть организованная».

Действительно, в высказываниях писателей той поры о Шолохове трудно не различить нот ущемлённого самолюбия. И всё же, думается, источник, питавший антишолоховские настроения, имел гораздо более сложное происхождение. Известно, что давним оппонентом Шолохова был Ф. Гладков, который своё отношение к автору «Тихого Дона» особенно определённо выразил в письме от 20 февраля 1948 года к критику В. Кирпотину: «У меня свой взгляд на этого писателя (Шолохова), - писал Ф. Гладков. - Он пробуждает в читателе самые низменные чувства. Идеализируя старое казачество, он противопоставляет ему большевиков, как жалких евреев (1 том «Тихого Дона») и как бандитов, идиотов и психопатов. Давыдов - мёртвая фигура. Большевиков он (Шолохов) и не знает, и не любит. Они способны только на анархию и грабёж («Поднятая целина»). Шолохов требует мужественной критики, суровой и беспощадной... И я не знаю, что, собственно, в Шолохове - от социалистического реализма».

Нет оснований отказывать автору «Цемента» в наблюдательности, он точно уловил и особенное отношение Шолохова к большевикам, и своеобразные критерии в восприятии и оценке человека, и особую функцию природного начала в шолоховских произведениях. Другое дело, что для Ф. Гладкова такие художественные установки были неприемлемы. При всей экспрессивности выражения личного отношения к творчеству Шолохова в этом признании Гладкова нельзя не увидеть очертания совершенно определённой идейно-эстетической программы, которая и в самом деле несовместима с принципами автора «Тихого Дона» и «Поднятой целины».

В ситуации с Ф. Гладковым нельзя не увидеть и некоторых общих мотивов, которые лежат в основе антишолоховской кампании, развернувшейся уже в 1960-1980-е годы. К сожалению, эту кампанию возглавил и поддержал не только своим авторитетом, но и непосредственным участием А. И. Солженицын. В его высказываниях о Шолохове звучит откровенная личная неприязнь. Чего стоят хотя бы его ядовитые воспоминания о первой встрече с автором «Тихого Дона»: ‹...одиноко стоял малоросток Шолохов и глупо улыбался... тоскливо мне стало, и сказать совер:шенно нечего, даже любезного.

- Земляки? - улыбнулся он под малымИ усиками, растерянный, указывая путь сближения.

- Донцы! - подтвердил я холодно и не сколько угрожающе».

Конечно, это свидетельство не объектиного мемуариста, а голос политического бойца, для которого противник ненавистен с головы до пят. Но, опять-таки, только личной неприязнью отношение Солженицына к Шолохову не объяснишь. За ней кроются глубокие противоречия не только мировоззренческого, но и эстетического характера. Пожалуй, наиболее точно выразил суть этого противостояния П. В. Палиевский: «Беда том, что Солженицын так же понимает красных, как, скажем, Николай Островский - 6елых. А Шолохов одинаково понимает и красных, и белых, и ещё выше - идущую через них историческую дорогу народа».

Горький опыт трагических потрясений и утрат во время Великой Отечественной войны приблизил многих из бывших оппонентов Шолохова уже в послевоенное время к постижению сущности его художественных открытий, позволил им осознать его правоту и точность предвидения. А. П. Довженко, выступивший в начале 1941 года на заседании Комитета по Сталинским премиям с категоческим неприятием идейной направленности «Тихого Дона», по прошествии полутора десятилетий на II Съезде писателей СССР вынужден был признать: «Руководимые ложными побуждениями, мы все, за исключением одного, может быть, Шолохова, изъяли из своей творческой палитры страдание, забыв, что оно является такой же величайшей достоверностью бытия, как счастье и радость. Мы заменили его чем-то вроде преодоления трудностей».

В последние годы жизни тяжело больной писатель в значительной мере отошёл от общественной деятельности, редко появлялся на публике. Но все знали, что где-то «во глубине России», на Верхнем Дону, в станице Вёшенской живёт человек, с именем которого связаны представления о художественном воплощении коренных чаяний народа. Это обнадёживало. Встречи и беседы с ним почитались как откровение. Своеобразное потрясение от общения с Шолоховым летом 1974 года, незадолго до своей смерти, испытал В. М. Шукшин. Побывав в гостях у писателя во время съёмок фильма «Они сражались за Родину», Шукшин неожиданно для себя обнаружил, что его представление об авторе «Тихого Дона», которое формировалось под влиянием окололитературной среды, оказалось весьма искажённым. Он с сожалением признавался: «До этого я имел о нём представление только по рассказам разных людей - в клубах, компаниях, ресторанах, редакциях. А это опростило его образ или, сказать точнее, создало нереальное о нём представление». Встреча с Шолоховым позволила Шукшину увидеть в нём совершенно иное: «Скажу откровенно: Шолохов для меня - открытие... Каким я его увидел при личной встрече? Очень глубоким, мудрым, простым. Для меня Шолохов олицетворение летописца... Шолохов всё во мне перевернул. Он внушил - нет, не словами, а собственным примером, своим присутствием в Вёшенской и в большой литературе, - что не нужно спешить, гнаться за рекордами в искусстве; что надо искать тишины и спокойствия, чтобы глубоко обдумывать судьбы народные».

Благодаря своей неподдельной искренности это откровение выдающегося художника в нашем сегодняшнем восприятии приобретает обобщающий смысл, отражая заветные чувства современников по отношению к Шолохову. Во второй половине ХХ века автор «Тихого Дона» своим творчеством продолжал оставаться в центре духовной жизни народа, предупреждая о недопустимости очередного гибельного разлома в обществе, который всегда оплачивается страданиями и кровью людей.

Сегодня становится всё более очевидным, что, если мы действительно хотим осмыслить во всей глубине истоки и сущность нашей трагической истории, понять, что с нами произошло и происходит, мы с неизбежностью, как бы ни отвлекали нас от этой центральной задачи авторы всяческих «версий», придём к необходимости постижения смысла великого создания Шолохова. Теперь уже, разумеется, с учётом целостного опыта запечатлённого и предсказанного им русского ХХ века.

Словарь гения - язык народа.

Феномен Шолохова-художника, соединяющего лучшие традиции русской классики с живым народным языком в эпоху революции и гражданской войны, осмысливается в литературоведении и лингвистике ХХ - начала ХХI века в разных аспектах. Это подтверждают работы исследователей Ю. Лукина, И. Кравченко, Ф. Абрамова, В. Гуры, Ф. Гоффеншефера, В. Петелина, А. Хватова, Ф. Бирюкова, К. Приймы, Н. Федя, А. Журавлёвой, Л. Киселёвой, Ю. Круглова, Ю. Дворяшина, Е. Дибровой, Г. Инфантовой, в которых подчёркнуто единство идейно-этической и эстетической позиции М. А. Шолохова, его своеобразнейшей стилевой манеры.

Язык Шолохова - явление особое и неповторимое. Он раскрывает тайны шолоховского замысла, широту картины мира, запечатлённого писателем, глубину проникновения в жизнь казачества, в особенности его быта, психологию людей, кровно связанных с родной природой, с землёй, с историей. Несмотря на то, что за минувшее столетие написано немало работ о языке М. А. Шолохова, до сих пор не было фундаментального труда, зафиксировавшего и всесторонне оценившего особенности шолоховского языка. В 2005 году в издательстве «Азбуковник» опубликован Словарь языка Михаила Шолохова. Словарь создан группой лексикографов кафедры русского языка МГОПУ имени М. А. Шолохова под руководством известного учёного, доктора филологических наук, профессора Е. И. Дибровой, одного из авторов словаря донских говоров и множества работ о творчестве Шолохова. В сборе и обработке иллюстративного материала участвовали аспиранты и студенты старших курсов филологического факультета университета.

Словарь языка Михаила Шолохова стал первым опытом лексикографического описания его художественных произведений. Он построен на основе современных филологических концепций, которые характеризуют текст произведения как речевую структуру, обладающую своими специфическими способами организации языковых единиц в зависимости от идейного содержания и жанрово-композиционного построения, и которые определяют функционально-стилевую принадлежность речи (языка) того или иного художника слова. Такой подход позволяет отразить индивидуальную манеру письма, охарактеризовать совокупность поэтических приёмов, устойчивых черт и особенностей авторского языка и всего того, что определяет стиль писателя. Значение Словаря языка Михаила Шолохова заключается в том, что это словарь стиля писателя, что этот однотомный словарь экономно и доказательно представил специфику языка писателя, отразил сверхзадачу творчества - повествование о жизни «маленькой нации», как называл казаков Шолохов.

Некнижный полюс описания жизни казачества определил различительные пласты лексики и фразеологии, которые в словаре показали своеобразие языка, стиля и поэтики писателя. К дифференциальным разрядам словаря относятся:

1) авторская лексика и фразеология: изумрудиться - переливаться ярко-зелёным блеском (о траве); ледозвонить - покрываться тонким льдом, звонко потрескивая; глаза-картечины - маленькие, бегающие, с тяжёлым, пронизывающим взглядом глаза;

2) различные формы разговорной речи - народно-традиционной, народно-поэтической: вожжаться - возиться с кем-либо; стратить - потратить; ужасть - Ужас; играть - петь песни; отголосить - отпричитать покойнику; любушка - возлюбленная, любимая; сухота - та, которая вызывает любовную тоску, присушивает кого-либо;

3) хронологические пласты языка и стиля: бродник - степной охотник; взалкать - почувствовать большое желание; умышлять - замышлять что-либо; давать веры - верить кому-либо; наказной атаман - начальник Войска Донского, назначавшийся царём;

4) диалектная лексика и фразеология, распространённая в русских и в значительной части верхнедонских говоров, где жил и писал Шолохов: баз - казачья усадьба, дом; курень - прямоугольный казачий дом с четырёхскатной крышей; завеска - передник без нагрудника; чулки - шерстяные, ручной вязки длинные мужские носки (до середины голени); дымка - самогон; каймак - густые подрумяненные пенки, снятые с топлёного молока и сливок.

В словарь впервые введено понятие текстемы, предложенное автором проекта и главным редактором словаря Е. И. Дибровой. Для анализа избраны ведущие для произведений Шолохова понятия: Дон, Донской край, Земля, Степь, Курган, Шлях, Казак, Конь, Песня, Месяц, Чернозём и другие. Текстемы трактуются как слова или сочетания слов, встречающиеся в произведениях писателя в совокупности своих значений: в общеупотребительном, прямом и переносном значениях, а также в собственно авторском, текстовом смысле. Текстемы предваряют лексикографическое описание словарного состава произведений М. А. Шолохова, подчёркивая концептуальность ряда понятий, важных для произведений писателя. Текстемы Шолохова свидетельствуют о глубоком, всестороннем знании автором ключевых понятий жизни казачества и шире - русского крестьянства. Возьмём для примера текстему Земля. В словаре дано подробное стилистико-смысловое основание этой текстемы: текстема включена в историко-этнографический, этологический (или этнографический), фольклорный контекст произведений Шолохова: земля как территория Области Войска Донского, входящая в пределы Российского государства; казачья земля; паевая земля, мягкая земля, жирная земля, твёрдая земля, мёртвая земля, гулевая земля, табунная земля, толока, сырая земля; земля - защитница казака. Все эти понятия непосредственно отражают чувство казаков к родной земле, кровную связь с ней. Столь глубокое исследование текстемы Земля усиливает литературоведческий аспект исследования. В рассказе «Лазоревая степь» через лирическое переживание передана глубина трагедии человека, отлучённого от работы на земле волею трагических обстоятельств. Речь идёт о горькой судьбе героя рассказа Аникея. Дед Захар, от лица которого ведётся повествование, в конце рассказа увидел такую картину: «Гляжу, полозит мой Аникей по пахоте. Думаю: что он будет делать? И вижу: оглянулся Аникей кругом, видит, людей вблизи нету, так он припал к земле лицом, глыбу, лемехами отвернутую, обнял, к себе жмёт, руками гладит, целует... Двадцать пятый год ему, а землю сроду не придётся пахать... вот он и тоскует...».

В соответствии с замыслом текстема Земля в «Тихом Доне» развёрнута значительно шире, чем в «Донских рассказах». Она представлена во всех ипостасях. Это и природная стихия, и мать-кормилица, и место, где человек родился, вырос, где кровные узы связали его с родными людьми, и возлюбленная, любимая, и хранительница казака, и возрождающая сила, и лоно, принимающее в себя тело человеческое.

Земля в «Тихом Доне» опоэтизирована. Образ Земли дан в повествовании очень широко. Шолохов видел Россию через поэтический образ родной степи: «Родимая степь под низким донским небом <…> низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей нержавеющей кровью политая степь».

В минуты трагических испытаний все герои «Тихого Дона» возвращаются к родному куреню, к земле. Пантелей Прокофьевич, возвращаясь из «отступа, спеша и прихрамывая, вошёл на родное подворье - побледнел, упал на колени, широко перекрестился и, поклонившись на восток, долго не поднимал от горячей, выжженной земли свою седую голову».

Многие герои «Тихого Дона» далеки друг от друга по взглядам, убеждениям, социальному положению, но в отношении к родной земле они близки. Шолоховым написаны блестящие сцены, характеризующие отношение к родной земле белого офицера Атарщикова и простой казачки Аксиньи. «Атарщиков подсел на койку Листницкого, <…> зашептал: - Ты понимаешь, Евгений... Я до чёртиков люблю Дон <…>. От запаха степного полынка мне хочется плакать... И вот ещё, когда цветёт подсолнух и над Доном пахнет смоченным дождём виноградниками, - так глубоко и больно люблю...» и ср.: «Она (Аксинья. - Ред.) хотела забыться в работе, заглушить ворохнувшуюся под сердцем тоску, но слёзы застилали глаза, дробно капали на зелёную картофельную ботву, на обессилевшие руки, и она уже ничего не видела и не могла работать. Бросив мотыгу, легла на землю, спрятала лицо в ладонях, дала волю слезам...».

Особенно органическая связь с донской землёй характерна для Григория Мелехова. Вовлечённый в войну, герой глубоко страдал. Он говорил Аксинье: «Никакой работы не погнушаюсь. Моим рукам работать надо, а не воевать». После тяжёлых боёв на отдыхе герой прилёг, выбрав на косогоре место посуше. Шолохов дал блестящее описание восприятия героем пейзажа: «Григорий лежал, широко раскинув ноги, опершись на локти, и жадными глазами озирал повитую солнечной дымкой степь, сияющие на дальнем гребне сторожевые курганы, переливающееся, текущее марево на грани склона. На минуту он закрывал глаза и слышал близкое и далёкое пение жаворонков, лёгкую поступь и фырканье лошадей, звяканье удил и шелест ветра в молодой траве... Странное чувство отрешения и успокоенности испытывал он, прижимаясь всем телом к жёсткой земле». Несколько раз на протяжении романа Шолохов возвращался к этой мысли. Годы и пережитое сделали своё дело. Григорий Мелехов, как впоследствии и герой рассказа «Судьба человека» Андрей Соколов, испытывает мучительные боли в сердце. От этих нестерпимых болей у героя романа «Тихий Дон» лекарство одно: «..он ложился левой стороной груди на сырую землю или мочил холодной водой рубашку, и боль медленно, словно с неохотой, покидала его тело».

Перед казнью прижимается щекой к родной земле Валет. Незадолго до казни Подтелков, несмотря на остро ощущаемое приближение смерти, чувствует аромат родной земли. Бунчуку перед смертью «хотелось ещё и ещё раз глядеть на седую дымку неба, на грустную землю, по которой мыкался он двадцать девять лет».

Подобных описаний в «Тихом Доне» множество. Они подтверждают мысль авторов словаря о том, что текстема Земля скрепляет повествование и во многом является смыслообразующим центром эпической прозы Шолохова. «По затопленным лугам, на грядинах и рынках не залитой земли перекликались, готовясь к отлёту, гуси, в тылах неумолчно шипели охваченные любовным экстазом селезни. На вербах зеленели серёжки, липкой духовитой почкой набухал тополь. Несказанным очарованием была полна степь, чуть зазеленевшая, налитая древним запахом оттаявшего чернозёма и вечно юным - молодой травы». Права Н. М. Муравьёва, которая пишет: «Антонимы «древний - юный» в данном контексте не противопоставлены, это единый смысловой ряд, который отражает философию бытия сквозь призму природного мира: только близость к земле может помочь человеку найти своё место в этом древнем и вечно обновляющемся мире».

И в «Поднятой целине» происходящее показано через отношение героев и автора к Земле. За десять лет после окончания гражданской войны трагизм ситуации усугубился, жизнь крестьян усложнилась. Одна только мысль о земле продолжала объединять людей. Понятие Земля является смыслообразующим, стилеобразующим, жанрообразующим центром произведения. Ещё в «Тихом Доне» Григорий Мелехов определил отношение народа к земле: «Бьёмся за неё как за любушку». Эта мысль о земле, о её «невыразимо сладком запахе», лучше которого для крестьянина нет ничего, проходит и через «Поднятую целину» Шолохова.

«Земля живёт на страницах «Поднятой целины» как действующее «лицо» (Муравьёва, там же). Если обратиться к словарю, то это утверждение литературоведа подтверждено углублённым анализом текстемы: «Он (Нагульнов. - Ред.) быстро нагибался и растирал в ладонях землю. Чернозёмный прах, в хрустких волокнах умерщвлённых трав, был сух и горяч. Зябь перестаивалась! <…> «Припозднились! Загубили землю! - думал Макар, с щемящей жалостью оглядывая чёрные, страшные в своей наготе, необработанные пашни. - День-два - и пропала зябь. Земля ить как кобыла: течка у ней - спеши покрывать, а пройдёт эта пора -- на дух не нужен ей жеребец. Так и человек земле...».

Возьмём не менее значимую для творчества Шолохова текстему Песня. Песенный фольклор - одно из ярчайших явлений русской культуры. Из всех жанров русского народного творчества именно песне принадлежит особое место в истории русской литературы. О значении песни, и фольклорной, и созданной поэтами, В. Г. Белинский писал: «В русских, например, песнях и эпических сказаниях много поэзии, но эта поэзия заключена в тесном заколдованном кругу народной индивидуальности и потому понятно и сильно говорит только русской душе, но безмолвна для всякого другого народа и непереводима ни на какой язык. ...По этой причине наши народные песни и эпические сказания лишены всякой художественности и, сверкая местами яркими блёстками поэзии, в то же время исполнены прозаических мест; часто мысль в них не находит своего выражения, лепечет намёками и символами. Только общечеловеческое, мировое содержание может проявиться в художественной форме».

...Но и горд наш Дон, тихий Дон, наш батюшка -

Басурману он не кланялся, у Москвы, как жить, не спрашивался.

А с Туретчиной -- ох, да по потылице, шашкой острою век здоровался...

А из года в год степь донская, наша матушка,

За пречистую мать богородицу, да за веру свою православную,

Да за вольный Дон, что волной шумит, в бой звала со супостатами...

Интересны и содержательны комментарии к казачьей песне в словаре. Они подтверждают вывод литературоведов о том, что песня во многом определяет своеобразие и оригинальность народного эпоса Шолохова. «Казачьи песни соотносят прошлое с настоящим: предвещая будущее, они рассказывают о казачьей воле и казачьей славе, добытых ценой больших потерь, в них - вся жизнь казака-воина <…> Развитие песни, нарастание эмоционального накала увлекает за собой и вызывает ответные чувства».

Через песню и в связи с ней в наибольшей мере происходит сближение эпоса народной жизни с романом конкретной судьбы и достигается гармоническое единство эпического и лирического начала, дающее нам основание определить жанровое новаторство романа-эпопеи «Тихий Дон» как народного эпоса лирического и трагического характера.

Завершается раздел «Текстемы» в словаре анализом текстемы Чернозём, «благодатная почва донской земли», которая замыкает смысловое кольцо, открытое текстемой Донской край. Текстема Чернозём усиливает, углубляет понимание Земли как символа казачьей жизни. Автор анализа текстемы Е. И. Диброва справедливо рассматривает текстему Чернозём в шолоховском понимании как «воплощение земной жизни - жизни на донской земле в одушевлённости всей её природы. Этот взгляд на действительность органически включает в себя осознание истоков древней языческой связи между природой и человеком <…> Дон «дышит пресной волной», месяц «казакует на небе», облака и волны «белогривы», борода «кустастая», а реки, слёзы и мысли «ручьятся» (там же, с. 33). Подобное утверждение подтверждается анализом всех без исключения произведений Шолохова.

Уникальность словаря заключается и в том, что он подводит окончательную черту над всеми рассуждениями и спекуляциями о плагиате романа-эпопеи «Тихий Дон». Единство шолоховского творчества предстаёт в словаре со всей убедительностью и наглядностью. Более 80 000 иллюстраций, охватывающих ранние «Донские рассказы», романы «Тихий Дон», «Поднятая целина», «Они сражались за Родину», показывают, что эпопея «Тихий Дон» - этап творческого пути М. Шолохова. Материальность языка (язык - первоэлемент литературы) подтверждает истинность авторства реальными фактами: значениями слов, специфическими языковыми конструкциями, индивидуальной сочетаемостью слов, сочетаниями-повторами, текстемами, имеющими приоритетное значение в художественной прозе. Для М. Шолохова характерна синестезия - замена ощущений одного органа чувств другим: появление запаха при вкусовом раздражении. См. : пресный - в литературном языке «лишённый определённого вкуса», в шолоховском языке «влажный, имеющий запах несолёной воды»: «Прелью сырой и пресной дышал берег» («Тихий Дон», 1, III); «Чуть внятный запах вишнёвой коры поднимается с пресной сыростью талого снега» («Поднятая целина», 1, 1); «Прямо в лицо им дул тёплый, дышащий пресной влагой ветер» («Они сражались за Родину»). Или: природный - в литературном языке «по рождению принадлежащий к определённой местности», в шолоховском языке - «свой, родной»: «Свои природные бабы начинают кровь пущать...» («Тихий Дон»). «Коммунисты - они нашего рода, сказать, свои, природные» («Поднятая целина»). «Вроде слова-то наши, природные, вроде ветерком с родной стороны поддувает» («Судьба человека»).

Поэтические конструкции продолжают эту же закономерность: «волнами нацелованную гальку» («Коловерть»), «кайма нацелованной волнами гальки» («Тихий Дон»). Или: воронёный -- в литературном языке «покрытый чернью (о металле)»; у Шолохова же - «подобный цвету воронёной стали казачьей шашки» - обязательного оружия казака; «воронёную сталь воды» («Родинка»); «воронёной рябью стремя Дона» («Тихий Дон»). Подобные тождества и аналоги многочисленны, они связаны с эстетическим мировосприятием и мироотражением действительности и подтверждают единство стиля русского классика на протяжении всей его литературной судьбы. Примеры углублённого исследования языка Михаила Шолохова в словаре, способствующие единству идейно-этического и эстетического анализа произведений писателя, можно продолжить. Они свидетельствуют о том, что современная литературоведческая и лингвистическая мысль стремится к объективному, научному, концептуальному подходу к выдающимся произведениям русской классики. Словарь языка Михаила Шолохова -- яркое тому подтверждение: этот словарь по своей сути не только филологическое осмысление языка русского классика ХХ века, но и своеобразная энциклопедия, которая послужит справочником литератору, лингвисту, учителю и школьнику, изучающим творчество писателя. Его издание - важное достижение современной науки.

Почему Шолохова нужно изучать сегодня?

Размышляя о принципах изучения литературы в современной школе, один из авторов журнала «Литература в школе» справедливо заметил: «Если учитель-словесникхочет добиться серьёзных результатов в своей работе, он должен отдавать себе отчёт в «стратегических» целях преподавания литературы, он должен знать ответ не только на вопрос «что?», но и на вопрос «зачем?»... В противном случае преподавание изящной словесности превращается в схоластику и буквоедство».

Объективность этого суждения становится очевидной при изучении в старших классах больших эпических полотен. Чётко осознанные «стратегические» целевые установки здесь необходимы учителю хотя бы для того, чтобы в необъятном пространстве содержания таких произведений вывести учеников к главным особенностям текста, определяющим смысл центральных художественных открытий автора.

При этом представляется чрезвычайно важным показать учащимся живую жизнь конкретного произведения в мыслях и чувствах современных читателей - как рядовых, так и профессиональных - критиков и литературоведов. Это позволит учителю подвести своих питомцев к осознанию актуальности, а нередко и злободневности созданного ещё в прошлом веке литературного шедевра. Вряд ли у кого вызовет возражение суждение о том, что качество современного общественного отношения к художнику, бывшему властителем дум миллионов читателей на протяжении десятилетий, есть показатель уровня развития общества, свидетельство глубины его сознания. Особенно показательным в размышлениях на эту тему является сегодняшнее восприятие и осмысление судьбы и творчества Михаила Шолохова. Автор «Тихого Дона» в наше время служит своеобразным зеркалом, глядя в которое мы узнаём, а иногда и не узнаём самих себя.

Ни для кого не секрет, что в отношении к Шолохову в последние годы необыкновенно бурно, даже агрессивно утверждается точка зрения, противоположная той, которая была общепринятой в прежние времена. Если ранее, скажем так, Шолохов был в определённом смысле «наше всё» в литературе ХХ века, то теперь создаётся видимость, будто такого выдающегося художественного явления, как Шолохов, вовсе не было. Причём имеются в виду не скандальные попытки оспорить авторство Шолохова по отношению к «Тихому Дону». Даже неискушённому читателю нетрудно заметить, что многие критики сегодня, упоминая об авторе наиболее значительного русского романа ХХ века «Тихий Дон», ограничиваются лишь эмоциональными определениями, в большинстве же случаев вообще обходятся фигурой умолчания. Кажется, они не знают, как быть с Шолоховым в конструировании нового видения истории отечественной литературы. Достаточно обратить внимание на то, что его имя, как правило, отсутствует в рассуждениях исследователей, выстраивающих на материале послеоктябрьской русской литературы типологические схемы нового образца. Автор «Тихого Дона» во все эти конструкции не только не вписывается, он их разрушает. Идёт ли речь о проблеме художника и революции, или о художественной методологии, или о предвоенном десятилетии, которое единодушно классифицируется как период явного художественного упадка, - всюду Шолохов поперёк как будто очевидным и простым новомодным концепциям: и революция не загубила, а породила дарование и личность такого масштаба, и к социалистическому реализму его отношение было отнюдь не однозначно упрощённым, да и, как ни крути, именно в 1930-е годы создавалась наиболее сильная 4-я часть его «Тихого Дона». Именно из-за этой его неудобности о нём либо вообще не упоминается, либо его произведения скороговоркой насильно притягиваются к той или иной общности.

Косвенное подтверждение растерянности по отношению к писателю и его творческому наследию можно услышать из уст самих критиков. Так, Н. Иванова недавно призналась: «При всей высокой оценке «Тихого Дона» я предпочитаю о Шолохове... не писать... всерьёз говорить о Шолохове по многим причинам куда сложнее».

С Шолоховым подобная ситуация в истории литературной критики встречается не в первый раз. Ещё в начале 1940-х годов в разгар предвоенной дискуссии о только что завершённом «Тихом Доне» Б. Емельянов, отчаявшись понять, почему «самые непримиримые критики покорены художественной силой романа, но, придя в себя, обрушиваются на роман», высказал убеждение в том, что это противоречие есть результат «неслыханного банкротства критики». Эта оценка вполне обоснованно может быть произнесена и сегодня, только диапазон пространства, к которому её следует отнести, теперь стал неизмеримо шире. Речь следует вести о кризисе уже не только литературной науки, но и современного общественного сознания, утратившего в значительной мере чувство правды жизни.

Нельзя не подивиться тому, сколь похоже оценивались в 1930-е годы и трактуются уже в наше время, разумеется под иными идеологическими знаками, идеи и образы шолоховских произведений. Прежде всего это относится к Григорию Мелехову как центральному герою Шолохова, ибо в его судьбе, в его трагических поисках «правды, под крылом которой мог бы посогреться всякий», заложены ответы на многие вопросы, связанные не только с творчеством писателя, но и с историей нашего народа, с русской трагедией ХХ века.

Характерно, что нынешняя критика предпочитает не затрагивать суть концепции образа Григория Мелехова. А. Солженицын в своих скандальных писаниях о Шолохове имени Григория Мелехова даже не упоминал. Правда, весьма пространный раздел, посвящённый Мелехову, имеется в работе И. Медведевой-Томашевской. Однако её суждения об этом образе столь примитивны, что их не осмеливаются комментировать даже самые неистовые приверженцы «дела», начатого этой протеже Солженицына. На одной из последних страниц её записок читаем о финале «Тихого Дона»: «Григорий... бежит, скрывается, становится одним из разбойников антисоветской банды Фомина и... наконец, утомившись скитаниями и «символически» бросив оружие в Дон, является как миленький на хутор Татарский. <...> стоило ли затевать такой серьёзный труд, каким является историческая хроника «Тихий Дон», чтобы скатиться к такому слабенькому детективу? К такой мелодраме».

Тут приходится только руками развести. Этот пассаж свидетельствует об отсутствии у его автора элементарного эстетического чутья. Ибо за «слабенький детектив» и «мелодраму» выдаётся выстраданный героем и автором подлинно трагический финал эпопеи, который не может не потрясти эмоционально любого нормального читателя.

Какова же причина столь невнимательного отношения наших современников к образу Григория Мелехова? Думается, она лежит на поверхности. Сам тип личности, созданный Шолоховым как свидетельство «очарования человека», вряд ли вызовет их сочувствие, если погрузиться в сокровенные глубины его человеческой сущности. Ведь Григорий Мелехов - это персонаж, представляющий народную точку зрения на все явления жизни. Слово «народный» у нас и в советское время нередко произносилось всуе, сегодня же, кажется, вообще стало архаичным. Между тем секрет шолоховского героя в его народности, в самом точном и полном смысле этого слова. Именно в этой сфере сосредоточены истоки центральных открытий Шолохова как художника. Автор «Тихого Дона» ввёл в литературу никогда ранее в ней не бывавшего героя, благодаря чему, по точному заключению П. В. Палиевского, «с Шолоховым поднялась в литературу вся неразгаданная мощь народа... Она и до сих пор остаётся неразгаданной, а иногда вызывает раздражение: что это за тёмная масса, мешающая мне выразиться».

Учителю следует акцентировать внимание на мысли: в «Тихом Доне» обрела реальные художественные формы принципиально новая точка зрения на народную жизнь. В этом смысл главного открытия Шолохова. Мир народной жизни в изображении Шолохова предстал в виде особой системы бытия, которая с наибольшей полнотой отразила выработанные на протяжении веков качества и представления. Она распахнулась перед читателем как неисчерпаемая в своей разумности и красоте вселенная. Каждое, даже малейшее, её проявление обладает необыкновенной прелестью. Едва ли не всё разнообразие душевных движений, переливы психологических состояний, предельное напряжение и столь же предельная эмоциональная расслабленность человека, очарование рождающегося чувства, горечь и драма неразделённой любви - весь этот поистине необъятный в своём разнообразии сплав душевных проявлений человека нашёл своё отражение в романах М. А. Шолохова.

В этом проявлении мастерства писателя образно воплотилась одна из стержневых особенностей его художественного мира, сущность которой запечатлелась в предельно повышенном уровне чувственного восприятия автором бытия. Такое качество мироощущения не может быть достигнуто только усилиями ума, даже незаурядного. Для этого необходимы юношеская влюблённость и страсть по отношению к жизни, а кроме того, выдающиеся душевные, эмоциональные и даже физиологические (слух, зрение, обоняние) способности. По глубине и степени обладания даром восприятия жизни как чуда Шолохов был уникальным человеком и художником.

Разумеется, дело здесь не только в изобразительной силе и рельефности созданного писателем художественного мира. Ещё более значимо то, что он показал народную жизнь в неустанном внутреннем развитии. Мельчайшие элементы сюжета «Тихого Дона» передают драгоценные мгновения бесконечного, неостановимого движения судьбы человека и народа. Поток бытия в изображении Шолохова рождается во взаимодействии законов «мудроусмешливой жизни» с непрестанными усилиями конкретного персонажа в борьбе за существование. Это самобытное качество художественного мира писателя было отмечено ещё в предвоенные годы. В. Шкловский незадолго до войны в статье, посвящённой Шолохову, утверждал: «Вещь об изменении психологии классов пытались создать на пренебрежении к этой психологии, на пропуске её. Просто приехал трактор, повернул, срезал межу.

Столетиями изображали неподвижность крестьянской психологии. Не таланты, гении работали над этим, определяя величайшую косность мысли, включённой в медленный ритм смен времён года.

Шолохову удалось показать реального крестьянина-казака во всей сложности его семейных отношений, показать... в изменении психологии, коренном пересоздании всей системы».

Своей полнотой и всеохватностью запечатлённый в «Тихом Доне» мир народной жизни со всей очевидностью противостоял однозначности идеологических доктрин того времени, как, впрочем, и последующих периодов истории. Шолохов, конечно, отдавал себе отчёт в объективной оппозиционности своей эпопеи. Выступая перед московскими писателями в феврале 1933 года, он признал: «Первая и вторая книги «Тихого Дона» не являются правоверными... грешат по части основных истин... В четвёртой книге я, вероятно, таких дров наломаю, что вы ахнете и откажетесь от ваших лестных отзывов. Остаётся только одна книга, и я заранее взял твёрдую установку в этой книге всех героев искрошить и извести, так что читатель придёт в ужас».

Надо ли говорить о том, что предвидение писателя осуществилось в полной мере. Именно его позиция по части «основных истин» определила предмет неистовых полемических схваток. Вокруг шолоховских произведений на протяжении десятилетий кипела идеологическая борьба, в которой, с одной стороны, отстаивались, а с другой - решительно отвергались его основные идейно-художественные принципы. Впрочем, неправильным было бы употреблять в данном случае глаголы только в прошедшем времени. Ожесточённые споры вокруг имени и творчества Шолохова продолжаются и сегодня. Они, конечно, приобрели иные формы, но по сути своей, по методологическим основаниям и даже по требованию ограничить общение юных читателей с произведениями писателя в школе остаются теми же.

Вспомним, в предвоенные годы центральный образ «Тихого Дона» вызывал отчааянное неприятие ревностных защитников идеологических установок того времени, убеждённых в том, что такой человек, как Григорий, не имеет права на жизнь в условиях современной действительности. Критик В. Ермилов, например, незадолго до начала Великой Отечественной войны писал: «Нет любви для Григория, его любовь погибает, - нет для него жизни, и потому светит для него чёрное солнце. Мы не знаем более сильного образа опустошения, более жестокой кары художника своему герою. Чёрное солнце страшно, как смерть в пустыне». Нечто подобное можно было прочитать в книгах и статьях В. Кирпотина, И. Лежнева и многих других критиков.

Как ни странно, сегодня в немногочисленных работах, авторы которых всё же обращаются к герою «Тихого Дона», высказываются суждения, по своей сути непосредственно перекликающиеся с оценками 1930-х годов. В книге Ф. Кузнецова «Тихий Дон”: судьба и правда великого романа» читаем: «В конечном счёте, «Тихий Дон» - роман о гибели Григория Мелехова. И в этом главный смысл романа...» И в другом месте: «У Шолохова была своя... мера отношения к Григорию Мелехову - как фигуре глубоко трагической и обречённой на гибель». Мотивируется это заключение не логикой художественного произведения, а трагическими обстоятельствами 1920- 1930-х годов, которые акцентированы в такой степени, что представляются критику заполнившими всё жизненное пространство эпохи. Так, в одной из недавно вышедших монографий аналогичное суждение не только поддерживается, но и конкретизируется: «Гибель Григория неизбежна, что знаменует и смерть прежнего, старого тихого Дона... Возвращение Григория Мелехова домой к сыну - это окончательное прощание с героем. Герой приходит домой на смерть. Невозможно представить себе Григория Мелехова, участвующего в строительстве новой колхозной, неказачьей жизни».

Такие характеристики сегодня активно вторгаются и в практику преподавания творчества Шолохова в школе. Например, профессор Пермского педуниверситета Г. Ребель в своих методических рекомендациях по изучению «Тихого Дона» утверждает, что у Григория Мелехова «нет будущего. Финал шолоховской эпопеи открыт в неотвратимую для Григория Мелехова гибель».

Разумеется, позиции, разделённые семью десятилетиями, имеют не только общие черты, но и различия. Если прежде счилось, что ответственность за трагический финал жизни Григория Мелехова лежит самом герое, который якобы по своей воле стал «отщепенцем», то теперь нас убеждают в том, что судьба шолоховского героя -исключительно трагедия раздавленного жерновами истории человека с выжженной до тла душой, а главный смысл финала эпопеи в том, как «послереволюционная жизнь выталкивала Григория Мелехова за свои пределы - на уничтожение». Как бы там ни было, но в обоих случаях Григорию Мелехову, по убеждению критиков, нет места в послеоктябрьской действительности.

Юного читателя не может не удивить категоричность такого рода суждений, уждающих неизбежность гибельного финала судьбы центрального шолоховского героя. В самом деле, как эти утверждения соотносятся с текстом романа? Ведь в «Тихом Доне» нет изображения смерти Григория Мелехова. Значит, речь идёт о додумывании исследователями жизненного пути персонажа за пределами сюжета романа. Что лежит в основе такого додумывания? На какие представления и принципы опираются их авторы? Ясно, что во всяком случае не на художественную логику произведения. Скорее всего, эти представления имеют явно выраженный социально-политический смысл. И дело не только в том, что в романе нет прямого изображения гибели Григория. Напротив, в финале «Тихого Дона» есть целый ряд деталей, дающих возможность надеяться на понимание трагической сущности его судьбы со стороны будущего. Особенно значимо сообщение о реакции на встречу с Григорием его сына Мишатки: «Он узнал в этом бородатом и страшном на вид человеке отца». Поскольку в финале романа сконцентрированы силовые художественные линии всего предшествующего повествования, каждое слово в этом предложении обладает многозначным смыслом. Словосочетание «узнал... отца» помимо прямого, поверхностного значения, синонимичного значению «разглядел и опознал в толпе людей отца», имеет и другой, более глубокий смысл: осознал, постиг не умом, но сердцем горькую долю этого только внешне, «на вид» страшного человека - своего отца.

Думается, что и одна и другая точки зрения в одинаковой мере упрощают сущность конфликта «Тихого Дона», примитивизируют смысл судьбы Григория Мелехова, сглаживают общечеловеческий, нравственно-философский смысл эпопеи. Напрасными оказываются в таких трактовках «блукания» шолоховского героя в поисках всеобщей правды, ибо они в любом случае представляются бессильными и бессмысленными в противоборстве с действительностью.

Подобные суждения противоречат не только логике развития художественного образа, но и народному восприятию его сущности. Вспомним, как читатели «Тихого Дона» обращались к его автору в 1930-е годы с просьбой сохранить герою жизнь, а во время Великой Отечественной войны многие искренне интересовались, где в настоящее время находится Григорий Пантелеевич Мелехов, в каком колхозе работает или в какой части сражается с фашистами.

Известно, что и сам Шолохов, говоря о Григории, подчёркивал, что в его судьбе запечатлены обстоятельства жизни многих из донских казаков, в том числе и тех, кто принял советскую власть и наладил свою жизнь в новых условиях. Так, в 1951 году, находясь в Болгарии, он заявил, что «советская власть вывела людей типа Григория из тупика, в каком они оказались. Некоторые из них избрали окончательный разрыв с советской действительностью, большинство же сблизились с советской властью».

В текущем году особенно много, по понятным причинам, говорится о русской революции 1917 года. Пересматривая события столетней давности, многие комментаторы едва ли не в один голос заявляют, что в нашем обществе до сих пор слышны отголоски Гражданской войны. Но ведь Шолохов ещё при жизни, в 1970-е годы, как о том свидетельствовал его сын М. М. Шолохов, констатировал, что «Гражданская война у нас всё ещё не закончилась». Писатель утверждал это с горечью, более чем кто-либо другой понимая, что такая война гибельна для народа. Между тем всем своим творчеством он утверждал необходимость общенационального единения.

Сегодня мы вынуждены признать, что долгое время наши представления о шолоховских героях были упрощёнными и однозначными. Так, внедряемый в сознание нескольких поколений советских людей классовый критерий, превратившийся в вульгарно-социологическую догму, затруднял осмысление содержания «Поднятой целины». Это приводило к обеднённому пониманию социально-исторической и нравственно-философской сущности позиции её автора. До сих пор считается, например, само собой разумеющейся тождественность суждений героев-коммунистов в романе и взглядов Шолохова на коллективизацию. Исходной точкой в формировании такого представления служит признание самого автора в финале произведения: «Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульнову...» Между тем Давыдов и Нагульнов дороги Шолохову не как воплощение человеческого совершенства, но как живые люди, в драматических изломах судеб которых запечатлелись противоречия и аномалии общественного развития. Следует подчеркнуть, что Шолохов не упростил свою задачу, он не изобразил эти деформации в характерах людей, лишённых ярко выраженного личностного начала. Напротив, герои Шолохова - самобытные, незаурядные личности: тем рельефнее выявляются в романе переплетения линий добра и зла в их характерах, тем выпуклее предстаёт перед читателем драматизм борьбы в условиях формирования нового общества.

Такой взгляд на героев «Поднятой целины» оказался совершенно неприемлемым для оппонентов Шолохова, которые, пользуясь судебно-правовой терминологией, определили Давыдова и Нагульнова чуть ли не преступниками. Ярче всех такую позицию выразил А. Солженицын. Он рассказал в одной из своих статей о том, что в 1950-е годы, когда Шолохов завершал работу над 2-й книгой романа, в московской окололитературной среде распространялись слухи, будто бы финал произведения предполагался таким: Нагульнов закончит жизнь самоубийством, а Давыдов - в тюремной камере. При этом у Солженицына вырвалась фраза, во многом характеризующая его отношение к человеку вообще: «Хорошая бы ему (Нагульнову) дорога, и обоим вполне назидательный конец». То есть, по логике Солженицына, главные герои «Поднятой целины» - преступники, не заслуживающие сочувствия читателя.

Трудно подыскать более веский аргумент, чем это признание Солженицына, в доказательство глубокого суждения П. В. Палиевского: «Беда в том, что Солженицын так же понимает красных, как, скажем, Николай Островский белых. А Шолохов одинаково понимает и красных, и белых, и ещё выше - идущую через них историческую дорогу народа».

В самом деле, читая роман Шолохова сегодня, мы, может быть, невольно, чувствуем, что нам всех его героев жалко: и Якова Лукича, и Давыдова с Нагульновым, и даже Половцева. Шолохов вынуждает читателя задуматься и понять любого человека, поставленного судьбой в определённые обстоятельства.

Вдумчивого читателя в творчестве Шолохова всегда привлекала отчаянно смелая правдивость. Это правдивость особого рода. Современники писателя, особенно в предвоенное десятилетие, хорошо понимали, что высшие истины, воплотившиеся в романе, реально гарантированы всей жизнью его автора. Шолохов подтверждал справедливость этого народного представления своими действиями и поступками, которые и сегодня, на более чем восьмидесятилетнем временном расстоянии, не могут не поразить своим бесстрашием.

Достаточно напомнить письмо Шолохова Сталину от 4 апреля 1933 года, в котором он рассказал о творимых представителями власти злодеяниях по отношению к крестьянам-казакам. Своим содержанием это послание поражает не менее правдивого художественного произведения. Достаточно небольшого фрагмента, чтобы напомнить о тех зверствах, которые описывались Шолоховым: «О работе уполномоченного или секретаря ячейки Шарапов (уполномоченный крайкома ВКП(б) судил не только по количеству найденного хлеба, но и по числу семей, выкинутых из домов, по числу раскрытых при обысках крыш и разваленных печей. «Детишек ему стало жалко выкидывать на мороз! Расслюнявился! Кулацкая жалость его одолела! Пусть как щенки пищат и дохнут, но саботаж мы сломим!» - распекал на бюро РК Шарапов секретаря ячейки...

Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам пускать в свои дома ночевать или греться выселенных. Им надлежало жить в сараях, в погребах, на улицах, в садах...

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяженского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками».

Шолохов рассказал Сталину о творившейся на Дону вакханалии с такой степенью правды, на которую вряд ли кто другой в то время мог отважиться. Во всяком случае, для литературной среды это выступление Шолохова было беспримерным. Нельзя не признать, что в то время никто из писателей - от М. Горького и А. Толстого до А. Платонова, не говоря уж об А. Ахматовой, О. Мандельштаме, Б. Пастернаке, - не осмелился высказать непосредственно Генсеку той правды о положении в деревне, какую выразил Шолохов. В этой констатации, разумеется, нет оснований для упрёка - у каждого из названных художников были свои причины для молчания. Но не должно быть оснований и для того, чтобы забыть или замолчать величие и значимость совершённого Шолоховым гражданского и личностного, чисто человеческого подвига.

В этом смысле всё же есть необходимость сказать и о причинах для молчания о народных страданиях со стороны не только литературной общественности, но и значительной части отечественной интеллигенции в 1930-е годы. Эти причины были, разумеется, разными. Но в их основе было и нечто общее. Что же? В воспоминаниях Л. Я. Гинзбург, известного литературоведа, человека из поколения Шолохова, но из другой социальной среды, есть интересное свидетельство на сей счёт. Она вспоминает, что до них о голоде «доходили неясные, подавленные слухи. Мы ни за что не отвечали и ничем не могли помочь; в наше поле это не вошло. Поэтому мы были равнодушны и занимались тем, что нас касается. На этот факт не было установки, как не было установки на факт коллективизации (тоже подавленные слухи), на аресты, пока они совершались в другой среде и ещё не стали опасностью для пласта, к которому принадлежали равнодушные». Жизненная, да и творческая позиции Шолохова были прямо противоположными. Несмотря на то что и для него «на этот факт не было установки», он не мог быть равнодушным и считал, что отвечает за всё.

Скажут: но то были 1930-е годы, а в последние десятилетия своей жизни Шолохов существенно изменился. Между тем и в 1970-е годы для честного литератора достаточно было даже непродолжительного, но искреннего, задушевного общения с Шолоховым, чтобы «открыть» в нём не только «очарование человека, но и глубокий ум мудреца». Так произошло с В. М. Шукшиным, который после встречи с писателем признался: «Шолохов для меня - открытие... Каким я его увидел при личной встрече? Очень глубоким, мудрым, простым... Он заразил меня своим образом жизни. Этот мудрец сидит у себя в Вёшенской, сидит и думает, далёкий от света столичной жизни».

Это признание В. Шукшина совершенно лишено примет воздействия чьей-либо посторонней воли. В нём запечатлелась идущая из самых глубин внутреннего мира художника искренность, которая стала выражением сокровенных чувств многих соотечественников, связывавших и во второй половине ХХ века с именем Шолохова возможность получения ответов на извечные вопросы бытия. Вот лишь одно весьма выразительное тому свидетельство, поведанное писателем В. Лихоносовым, который в студенческие годы, в конце 1950-х годов, осуществил свою давнюю мечту - побывал у Шолохова в Вёшенской: «Я конечно же думал, что, допуская посетителей, Шолохов беседует с ними целыми часами. А мне бы хоть поглядеть на него... Я прошёл по дорожке к высокому крыльцу. Шолохов как будто ждал дорогого гостя - стоял наверху и курил. Но его взгляд почему-то был строг.

- Что скажешь? С чем пришёл?

Я что-то пробормотал о том, что я студент, еду с Московского международного фестиваля, соскочил вот в Миллерово с поезда, захотелось поглядеть, где жил Григорий Мелехов.

Шолохова это нисколько не тронуло.

- Чей ты сын?

- Мать малограмотная, отец погиб на фронте…

- Тебе, наверно, денег надо? Промотался на фестивале? С матери, наверно, последнюю копейку тянешь?

Я молчал, подкошенный... Боже мой! - читал «Тихий Дон», «Поднятую целину» и самого главного не ухватил. Он и должен быть таким прямым и суровым, ведь он описал трагедию величайших событий, он видел страдания на фронте, у него Григорий поднимает глаза на чёрное солнце! А я перед ним в этих узких брючках...

И он сказал то, что сказал бы каждый крестьянин родному сыну или соседскому мальчику.

- Матери помогать надо, а потом поездишь и писателей посмотришь. Она огород у тебя поливает, а ты на фестивале. Мать беречь! И учись. Заканчивай институт ... и поезжай в кубанскую станицу, да не сбегай, учи детишек... Понял, сынок?

Теперь, когда его уже нет, я почти со слезами вспоминаю эту короткую встречу».

При изучении творчества Михаила Александровича Шолохова учитель не может не учитывать, что на протяжении большей части ХХ века его «Тихий Дон» и «Поднятая целина» находились в эпицентре общественного сознания, вызывая порой яростные споры. Однако при всей остроте идеологических схваток по поводу толкования тех или иных образов и мотивов художественная мощь романов писателя позволяла примирять бескомпромисных оппонентов. Воздействие произведений Шолохова было столь значительным, что оно способно было сглаживать самые категоричные идеологические убеждения. Они и сегодня остаются не только значительнейшими фактами литературной истории, но и злободневными книгами.

Сама личность и судьба М. А. Шолохова обладают глубочайщим смыслом, значение которого не ограничено пределами современности, а устремлено в будущее. Писатель всё ярче высвечивается не только как летописец революционной эпохи, но и как пророк.

Мир детства в творчестве М. А. Шолохова

Русскую литературную классику всегда отличало обостренное внимание к миру детства. Дитя воспринималось как средоточие нравственного потенциала, отражение не только состояния общественного «здоровья», но и благополучия мира в целом. Детство в сознании отечественных писателей было той нравственной константой, относительно которой дозволено разворачиваться мирозданию. «Детки - как указание нам», - очень точно заметил один из исследователей творчества Ф. М. Достоевского. Вспомним пережитое Митей Карамазовым после увиденного во сне плачущего ребенка: «И чувствует он еще <…>, что хочет он всем сделать что-то такое, чтобы не плакало больше дитё... <…> И вот загорелось все сердце его и устремилось к какому-то свету...». В этих словах о ребенке, устремляющем сердце человеческое к свету, главная для нашей литературы оценка детства и его роли в этом мире. Обратимся еще раз к роману «Братья Карамазовы». «Дитё» сна определяет решение героя Достоевского пострадать, лишь бы не было детских слез, принять страдание на себя ради будущего. «Это пророчество мне было в ту минуту! - говорит он. - За «дитё» и пойду. Потому что все за всех виноваты. За всех «дитё», потому что есть малые дети и большие дети. Все - «дитё». Итак, по мысли Достоевского, «дитё» - пророческое, точка отсчета в жизненной судьбе.

М. Шолохов, с его «мощным напором жизненной правды», по точному наблюдению П. В. Палиевского, глубинным постижением народного мира, конечно же, не мог оставить вне своего художественного сознания категорию детства, не только как непременную составляющую человеческого бытия, но и как доминанту, определяющую его содержание и смысл. Вопрос о постижении Шолоховым мира детства с разной степенью глубины рассматривался в работах исследователей Е. В. Балыбердиной, Л. Г. Сатаровой, В. М. Литвинова, Е. В. Пономарёвой. Однако за пределами уже сказанного остается ряд аспектов, требующих своего анализа.

Очевидно, что Шолохова нельзя назвать «детским писателем» в том узко-тематическом значении этого понятия, которое утвердилось в литературной науке. Это обстоятельство, вероятно, и стало одной из причин оттеснения исследователями проблемы «детства» на периферию художественного мира писателя. Между тем есть основания, позволяющие обнаружить в этой теме самобытное целостное содержание.

Конечно, многие аспекты детской темы разрабатывались Шолоховым в русле традиций русской классической литературы. У Шолохова, как и у его предшественников, ребенок, при всей своей малости и хрупкости, наделяется силой, способной вернуть закаменевшую, отчаявшуюся человеческую душу к свету, жизни, спасти от падения. Словами Достоевского - «через дитя душа лечится» - можно определить то, что происходит с шолоховским Шибалком (рассказ «Шибалково семя»). Появившееся на свет Божий дитя, мокрое, верещащее, «как зайчонок на зубах у лисы», словно диктует не только все дальнейшие поступки героя, но и его душевные движения. В противовес ожесточившимся в военное лихолетье казакам-сослуживцам, готовым расправиться с «новорожденным отродьем»: «За ноги его да об колесо», - Шибалок уже не может переступить через детскую жизнь. Он не только молит, стоя на коленях, своих «братов-товарищев» о пощаде, призывая их «поиметь сердце к дитю», но и сам размягчается сердцем. Дитя не дает герою озлобиться, спасает от очерствения. Сколько любви и тепла в тех словах-образах, которыми он называет свое «семя»: «мой сынишка», «зайчонок», «дитя», «постреленок», «сынок» и несколько раз - «дитё». Опять нельзя не вспомнить Достоевского: Мите Карамазову «нравится, что мужик сказал «дитё»: жалости будто больше». Шибалок у Шолохова проникается такой же жалостью, сердечным теплом, преображающими его, определяющими главные жизненные ценности. Его признание: «слезьми плакал с ним, даром что извеку допрежь слез не видал» (7, 261), поцелуй в детскую маковку, ласковое «воркование» в момент прощания с сыном - убедительно говорят о том, с чем возвращается в отряд шолоховский герой: бесприютная, одинокая душа, отогретая дитём, обрела жизненный смысл: «..не бурьяном помру, - говорит Шибалок, - потомство оставлю» (7, 261).

Героиню другого рассказа («Двухмужняя»), готовую уже было к детоубийству, останавливает от последнего шага детский плач. «Стыд, - пишет Шолохов, - горячей волною плеснул Анне в лицо» (7, 425). Ребенок помогает измученной, отчаявшейся женщине сделать необходимый выбор. Предупреждающий крик: «Дитё убьете!» - в одно мгновение заставил изменить уже принятое решение героев рассказа «Алешкино сердце». Во имя дитя они готовы были и свои жизни отдать. Они, как и герой Достоевского, тоже пошли за «дитё».

С малыми мира сего отечественная литература всегда связывала надежды на будущее. Этот мотив весьма значим и для Шолохова. Григорий Мелехов и Андрей Соколов именно в детях видят свою последнюю жизненную опору, возможность «возвращения к жизни». «Ночью, - признается герой «Судьбы человека», - то погладишь его сонного, то волосики на вихрах понюхаешь, и сердце отходит, становится легче, а то ведь оно у меня закаменело от горя...» (7, 635-636).

Несмотря на отмеченные точки соприкосновения, в шолоховском взгляде на детство все же отчетливо обнаружилось свое, увиденное и открытое им. Детство в произведениях Шолохова не является вневременной категорией. Малые герои писателя глубоко погружены в стихию общественных сдвигов. В судьбе каждого из них запечатлелись суровые обстоятельства эпохи.

Нельзя не заметить, что героями большинства шолоховских произведений стали дети-сироты. «Я с малолетства сирота», - говорит о себе Николай Кошевой из рассказа «Родинка» (7, 230). Таким признанием могут охарактеризовать себя и другие герои писателя, живущие в «горькую годину». Среди них нередки круглые сироты, лишившиеся и отца, и матери, как, например, дитё из рассказа «Продкомиссар», всего-то и смогший выдохнуть о себе: «Я сирота... по миру хожу» (7, 235). Круглым сиротой становится переживший смерть всех близких герой рассказа «Алешкино сердце». Сиротствуют Григорий с Дуняткой (рассказ «Пастух»), осиротила, забрав всех родных, война и маленького Ванюшку из «Судьбы человека». Но и все остальные герои Шолохова - сироты либо по матери, как сынишка Шибалка или «сынушка» Игната, героя рассказа «Коловерть», а также дети Микишары - «семейного человека», трехлетний хлопчик тавритянина (рассказ «Обида»), мелеховские дети, либо сироты по отцу: такое сиротство принимают на себя герой «Нахалёнка», маленькие внуки Степана Прокофьевича («Обида»), дети Трофима, спасшего жеребенка от гибели, но самого получившего смертельный выстрел в спину («Жеребенок»), сын Ефима («Смертный враг»). Шолохов мастерски запечатлел и еще один тип сиротства - одиночество при живых родителях. Кровавая коловерть революции и войн разрушила все семейные узы, привела к противостоянию родных людей, отторгла детей от родителей. Утрата родства оказалась гибельной для всех. «Ты мне не сын, я тебе не отец», - говорит сыну, проклиная его, старик Бодягин («Продкомиссар»). Развела по разным полюсам отца и детей Гражданская война в рассказе «Бахчевник», завершается этот разлад страшной картиной отцеубийства: четырнадцатилетний герой, спасая брата, «цепко ухватил стоящий у стенки топор, ухнул от внезапно нахлынувшего тошного удушья и, с силой взмахнув топором, ударил отца в Затылок» (7, 296). Сиротство у Шолохова становится категорией вневозрастной, не связанной исключительно с детством: сиротствует и стар, и млад. Дважды муку сиротства «в годину смуты» переживают старики из рассказа «Чужая кровь», сначала потеряв единственного сына, а затем расставшись и с тем, кого вопреки драматическому расколу признали своим. Нерв сиротства определяет судьбы едва ли не всех персонажей Шолохова.

Этот взгляд на мир через судьбы все родных людей, и в первую очередь, детские выявляет всю объемность и сложность осмысления писателем трагических коллизий эпохи. Очевидно, что такой явный акцент на разрушительной силе революционных событий, уничтоживших основы основ человеческой жизни: семью, домашний очаг, детство, -содержит вполне определенную писательскую оценку крутой революционной войны. Детство действительно играет роль нравственного критерия, но измеряется им не «общечеловеческая сущность революционного процесса», как считает Е. В. Балыбердина, а его бесчеловечная природа и, более того, пережитая народом национальная трагедия. Недаром страшные по своей жестокости сцены озлобления, насилия, кровавых расправ, жутких смертей введены почти в каждое из произведений донского цикла писателя. Дети предстают и как жертвы кровавого передела прежней жизни, и как свидетели и судьи. Так, герой рассказа «Семейный человек» Микишара убивает родных сыновей якобы во имя спасения других своих детей, тех, что младше. Он убежден в своей правоте и отстаивает ее. Кажется, что заслуженный им приговор высшего судии вложен писателем в уста его же собственных детей: «Гребостно мне с вами, батя, за одним столом исть... <…> и с души рвать меня тянет», - говорит Микишаре дочь Наталья (7, 387). В этом обращении к отцу словно реализуется сказанное в Библии, в книге Премудростей Соломона: «Нечестивого отца будут укорять дети» (48: 10). И приговор этот звучит вроде бы как окончательный и не подлежащий обжалованию. Не случайно Микишара и у читателя не вызывает явного сочувствия. И все же было бы упрощением смысла рассказа сведение его сути к морально-этическому выводу о неизбывности греха детоубийства. Нельзя не заметить, что мысль и чувство автора произведения движутся как бы поверх той извечной коллизии, конечно, не отрываясь от нее, но и выявляя в ней какое-то новое содержание. Какое? Дело в том, что в рассказе Шолохова Микишара не противостоит своим детям как олицетворение зла. Если бы это было так, то нравственный конфликт разрешался бы привычно, так, как он разрешается во многих произведениях на эту тему до Шолохова - порицанием очевидного зла и утверждением пусть и поруганного в данной ситуации, но безусловного в своей правоте добра. Герой рассказа «Семейный человек» имеет у писателя право на свою долю истины.

На каждом из шолоховских детей лежит отпечаток эпохи, жадной до человеческой крови. Оказавшись в самом «кипятке» событий революции, Гражданской, а затем и Великой Отечественной войны, дети приняли на свои плечи невиданные доселе муки и беды. Жертвой расчеловеченных людских отношений становится мальчонка-кроха в рассказе «Обида», на его глазах закалывают вилами отца, мстя за смертельную обиду. Вряд ли шолоховский герой осознавал в тот момент, что, убивая отца, он одновременно убивал и детскую душу. Несколькими выразительными штрихами писатель передал психологическое состояние дитя, ставшего очевидцем дикой расправы: выгибался в судороге, «закатывая глаза», рвался из рук, «визжал в залитую голубыми сумерками нерушимо спокойную степь: «Тато!.. Та-то!.. Та-а-ато!...» (7. 445). Само графическое исполнение трижды звучавшего из детских уст слова «тато», словно проглоченное степью, приоткрывает страшную бездну, разверзшуюся в душе ребенка, бездну, способную поглотить и само дитя, и повинных в содеянном зле. Завершая рассказ, Шолохов определяет цену происходящему: злоба, ненависть губительны для детства как будущего народа. Детский крик «Тато!», прозвучавший в рассказе Шолохова, пройдет как некая парабола через все творчество писателя и завершится в «Судьбе человека» звенящим криком маленького Ванюшки: «Папка, родненький! Я знал! Я знал, что ты меня найдешь. <…> Я так долго ждал, когда ты меня найдешь!» В этом детском стремлении к восстановлению целостности бытия обозначено шолоховское понимание того, как должно жить.

Страдания детей в произведениях предшественников Шолохова, казалось бы, невыносимые и непредставимые в человеческом общежитии, в сравнении с тем, что пришлось испытать маленьким героям Шолохова, вдруг утратили свою остроту и непомерность. Иным оказывается масштаб переживаемого ребенком. И в самом ребенке писатель открывает ранее не известные силы и возможности. Так, в сынишке Шибалка, рожденном между боями в лесном буреломе, кажется, само время, суровое и жесткое, определило недетскую самозащиту и от голодной смерти, и от людской враждебности: «Кусаться - кусается, - говорит о нем отец, - а слезу у него не вышибешы!» (7, 261). Словно понял этот «смышленый», по словам отца, младенец, еще только что появившийся на свет, что выживет он или нет в этом урагане войны, будет зависеть только от него самого и слезы здесь не помогут. Не плачет и «малюсенький» мальчонка из «Продкомиссара», может быть, понимая всю бесполезность этого извечного для ребенка способа вызвать к себе жалость и тем самым защититься от возможных бед, выпросить сочувствие у мира.

В январе 1921 года А. Блок пророчески писал одной из своих корреспонденток, ожидавшей ребенка: «Жалейте и лелейте своего будущего ребенка, если он будет хороший, какой он будет мученик, он будет расплачиваться за все, что мы наделали...». Образы шолоховских детей - выразительный пример такой детской расплаты за свершенное, зато, что Блок назвал «всемирной заварушкой». Весьма показателен в этом смысле рассказ Шолохова «Алешкино сердце». В нем создан детский образ, ставший, кажется, отражением того ужаса, о котором еще только догадывался Блок. В судьбе Алешки сошлось все: и страшный голод, и кровавая драма Гражданской войны, и, как ее результат, людское расчеловечивание, и первые еще проблески какой-то другой жизни, в которой, может быть, и придется жить герою. Голод изуродовал мальчишку, оставив в нем подобие человека: «Уши Алешки, нос, скулы, подбородок туго, до отказа, обтянуты кожей, а кожа - как сохлая вишневая кора. Глаза упали так глубоко внутрь, что кажутся пустыми впадинами...» (7, 269). Впадины вместо глаз - так говорят о покойниках, а сравнение кожи с «сохлой вишневой корой» рисует не детский образ, а отжившего свой век старика. Голод лишил ребенка жизненных сил настолько, что, по собственному признанию Алешки, его «ветер валяет». В расхожем выражении «ветер качает» Шолохов заменил одно слово, и найденное новое вносит в признание пухнущего с голоду дитя особый смысл. «Валять», читаем у В. И. Даля - буквально означает «повергать, опрокидывать боком, ронять, бросать лежмя». Слово вобрало в себя весь спектр не только физических, но и духовных страданий, испытываемых ребенком: хватало сил с трудом перемещаться в пространстве, ползти по земле. Едва не отняла Алешкину жизнь и людская жестокость. Избитый до полусмерти, он только и смог прошептать своей мучительнице: «А я живой, тетя...» (7, 273). И это не все муки, выпавшие на детскую долю. Но и о другой своей беде ребенок говорит просто и деловито: «Меня Макарчиха убивала, теперь жарко, и в голове черви завелись» (7, 274). Кажется, у последней черты находится и это шолоховское дитя, но и оно, в отличие, скажем, от героев Ф. Сологуба, не дает волю слезам. Ю. А. Дворяшин в одной из работ по этому поводу заметил: «И только дети в произведениях Шолохова почти никогда не плачут» - и прокомментировал это следующим образом: «Шолоховские дети словно бы не удостаивают издевающийся над ними мир своих слез». Можно было бы поспорить с исследователем и указать на то, что у Шолохова все-таки встречаются плачущие дети. Мишка-нахаленок, например, не один раз заливается слезами, сталкиваясь с враждебными ему силами, и мелеховские детишки - Мишатка и Полюшка - могут «неутешно рыдать». Но в главном это суждение литературоведа справедливо, тем более что оно дополнено уточнением: «Даже если они - слезы - все же прорываются, дети тщательно прячут их от окружающих, даже самых близких и родных». Вот как о страданиях осиротевшего внука рассказывает Ильинична: «Нынче ночью слыхала - Мишатка кричал потихоньку... залез по подушку головой, чтобы его не слыхать было... Я подошла, спрашиваю: “Ты чего, родненький? Может, со мной ляжешь?” А он говорит: “Ничего, бабуня, это я, должно быть, во сне”». Сирота Алешка тоже «кричит потихоньку», и метод все тот же: «ночами короткими и душными <…> мочил подушку горечью слез» или, совсем как Мишатка Мелехов, «лег под дерюгу и голову подушкой накрыл...» (7, 278; 279). Многоточие в конце фразы красноречиво говорит о состоянии избитого ребенка. Здесь тоже слезы, но кто их видит? Это спрятанная в себе боль. И обездоленный войной приемный сынишка Андрея Соколова в «Судьбе человека», птаха малая, хотя тоже может «поточить» слезы, остается в читательском сознании обезоруживающим и все ставящим на свои места вопросом к заливающейся слезами квартирной хозяйке героя рассказа: «Тетя, зачем же вы плачете? Папа нашел меня возле чайной, тут всем радоваться надо, а вы плачете» (7, 635).

Дети у Шолохова перед лицом жестокого мира обретают не известный литературе род трезвости. Наученные горьким опытом ХХ века, они вынуждены реагировать на жизнь иначе, чем их многочисленные литературные предшественники. Думается, что детство у Шолохова из мира страдательного, способного только на пассивно-жертвенное выражение своего неприятия жестокости, превращается в мир действенный, равнодостойный миру взрослых. Однако чрезвычайно важно при этом отметить, что дети у Шолохова не утрачивают своих исконных, дарованных Богом качеств: нравственной чистоты и добросердечия. Здесь снова хотелось бы уточнить одно суждение Ю. А. Дворяшина, который утверждает, что «шолоховский Мишатка запоминается читателю не только со слезами на глазах, а «угрюмоватым, с неласковым мелеховским взглядом». Этот взгляд устремлен, кажется, в самую душу людского мира. Что он несет в себе, этот взгляд, что хочет сказать? Может быть, пушкинское «ужо тебе»? Думается, что отмеченная в описании маленького Мелехова портретная деталь все же, главным образом, проявление мелеховской породы, а не идущее от ребенка «ужо тебе», ибо в большинстве своем шолоховские дети - люди с добрым сердцем и взглядом без какого-либо намека на месть за зло или предупреждения о ней. Как бы ни «валяла» их жизнь, через какое бы кровавое колесо ни пропускала, в них нет озлобленности, ожесточения. У Шолохова вообще нет злых детей, в отличие от его предшественников. Напротив, Шолохов даже подчеркивает детскую незлобивость, незащищенность. Трудно вообразить это «ужо тебе» исходящим, к примеру, от Мишки-нахаленка, постреленка, непоседы. Два образа-сравнения в характеристике ребенка - спит, свернувшись калачиком, и «маленький зябкий комочек», а также портретная деталь - «голубые, плутовские глаза» - снимают всякий намек на возможность такого предупреждающего взгляда. Подтверждением служит замечание автора - «забыл про обиду». В другом герое-ребенке Шолохов отметит «простецкое сердце», пояснив при этом: «...сроду ни на кого не серчал». Да и в сиротствующем Мишатке Мелехове, в его тихих словах об умершей сестренке Полюшке, в занятии, за которым его застает вернувшийся домой отец (отламывал и бросал сосульки, наблюдая, как они катятся вниз, под гору), во всем облике - «опущенных глазах», «розовых холодных ручонках» видится то дитя, которому нужны отцовское плечо и защищенность, ибо самому не выстоять.

Происшедшее с малыми мира сего на драматическом этапе русской истории и художественно запечатленное Шолоховым, кажется, очень точно определил Григорий Мелехов, думая о своих детях: «Какие-то они стали не по летам сдержанные, молчаливые. Не такие, какими были при матери. Слишком много отняла у них смерть...» (4, 376). Действительно, отнятым у всех шолоховских детей оказалось не просто многое, а главное: дом, семья, любовь близких. Они приняли на себя неподъемную тяжесть, равновеликую с тяжестью взрослого мира. Это-то и определило ту особую жизненную негромкость, серьезность, трезвость ребенка, которые в сочетании с детской беззащитностью и позволили писателю создать образ, во многом незнакомый до этого отечественной литературе. Однако нельзя не заметить и того, что мир взрослых по отношению к детству претерпел у Шолохова существенные изменения. Кажется, ни у кого, кроме Шолохова, взрослые без детей не ошущают столь остро и безысходно своего сиротства и беззащитности. Более того, если прежде в русской литературе дети и взрослые изображались зачастую в обстоятельствах противостояния, даже неразрешимого конфликта, то у Шолохова и взрослые, и дети устремлены в конечном итоге к преодолению этого конфликта, чувствуют его гибельность. Отнюдь не случайно главное шолоховское произведение - «Тихий Дон» - завершается мольбой отца, обращенной к сыну: «Сынок, сынок...» П. В. Палиевский справедливо называет это «всего лишь одно слово», произносимое Григорием, пророческим. Но ведь и его сын, Мишатка, преодолевая разверзшуюся между ними пропасть расчеловечивания, устремляется к единственному оставшемуся у него «во всем этом огромном сияющем под холодным солнцем мире» родному существу: «Он узнал в этом бородатом и страшном на вид человеке отца» (4, 494). Как точно и сколь многозначительно в этом лаконичном шолоховском сообщении слово «узнал»! Оно ведь не ограничено смыслом прямого значения: «определить нечто уже знакомое, виданное» (В.Даль), в нем ощущается более емкое содержание, связанное с постижением сокровенной сущности судьбы человека.

В детской теме, условно говоря, Шолоховым выражено особое, свойственное именно ему, представление о мире и человеке. Не выделяя детскую тему как локальную, замкнутую, писатель вводит ее в контекст рассуждений о судьбе человека вообще. Образ детства с особой яркостью, особым поворотом выявляет самобытность художественного мира Шолохова.

Глаза как зеркало движения жизни в романах М. А. Шолохова

Произведения М. А. Шолохова поражают читателя не только широтой охвата исторических событий, не только мощью поистине космической картины бытия, но и рельефностью, личностной самобытностью характеров персонажей. Словно реально существовавшие люди сошли со страниц книг и поселились среди живущих Григорий Мелехов и Аксинья, Макар Нагульнов и Семён Давыдов, дед Шукарь и красавица-казачка Лушка. Теперь уже трудно представить духовный опыт нашего народа без этих образов, в которых отразились его социальные и нравственные обретения и утраты.

Разгадка секретов характерологии шолоховских произведений может составить одну из доминант их изучения в школе. Постижение человеческой сущности героев Шолохова и прежде было предметом внимания не только учителей-словесников, но и учёных. Однако чаще всего персонажи Шолохова рассматривались в контексте идеологии: выяснялось, кто из них, почему и какое место в русской трагедии минувшего века занимал. Даже аспекты и эволюция чувственных связей героев так или иначе соотносились с движением истории, запечатлённом в эпическом повествовании. Не ставя под сомнение значимость и даже необходимость такого подхода, отметим всё более зреющую в школьном преподавании литературы потребность погружения в художественную плоть произведения, в сам творческий процесс его создания, в особенности творческой лаборатории автора.

В этом смысле плодотворным может быть детальное, словно под микроскопом, рассмотрение одного из важнейших приёмов создания Шолоховым образов-характеров, к примеру, изображение глаз персонажей произведения. Опыт такого рода прочтения книг позволяет максимально приблизить учащихся к особенностям текста, ощутить его очарование и самобытность.

Следуя народному убеждению в том, что глаза - зеркало души человека, русские писатели всегда стремились в их внешних проявлениях выявить отражение глубинных свойств внутреннего мира героев. Старшеклассники, начинающие изучать творчество Шолохова, уже знают основные приёмы и средства художественного постижения психологии человека, которые в высшей мере продуктивно использовались русской классической литературой ХХ века. Им известно и то, сколь внимательны были писатели к глазам персонажей, к особенностям их взоров. Нет сомнения в том, что наиболее показательно в этом смысле творчество Л. Н. Толстого. Известный исследователь О. В. Сливицкая заметила, что «взгляд имеет в мире Толстого ни с чем не сравнимое значение. Он выражает то содержание душевной жизни, которому нет соответствия в языке. Через взгляд, минуя всё, с душой общается душа». Более того, произведения Толстого могут быть восприняты как вершинные художественные создания в русской литературе XIX века в отношении, кроме прочего, описания глаз персонажей.

Однако вряд ли есть необходимость преувеличивать значимость в творчестве классика этого способа проникновения во внутренний мир человека. У него есть свои масштаб и мера, а также свои особенности, которые без труда различимы даже общим взглядом. Сливицкая констатирует, что взгляд персонажа Толстого «разрывает все преграды между людьми», «заменяет разговор», имеет «характер лейтмотивной портретной детали». Это действительно так. Но нельзя не заметить, что сами эти формулировки затрагивают в большей мере функциональные свойства описаний глаз в романах писателя, чем отражают сущностные их качества. Думается, что односторонность и избирательность этих характеристик не случайны. Они в определённой мере отражают сдержанность, некоторую однотипность изображения Толстым взоров своих героев. Так, например, в «Войне и мире» описания глаз даже центральных персонажей чрезвычайно лаконичны и в значительной мере стандартны, хотя, конечно, и глубоко содержательны. Например, при первом появлении князя Андрея Болконского писатель отмечает лишь его «усталый скучающий взгляд», несколько позднее говорится о том, что он смотрит «добрыми глазами», следит «оживлёнными и почтительными глазами за движением... отцовского лица» (IV, 127). На ещё гораздо более удалённом пространстве текста, в конце первой части романа читатель узнаёт, что «прекрасные глаза его светились умным и добрым непривычным блеском» (IV,138). Нельзя не обратить внимания на то, что изображение глаз даётся здесь как бы во взгляде со стороны, без проникновения в движение душевной жизни героя. Даже наиболее приближенное к этому процессу замечание о том, что глаза Андрея, «в которых прежде казался потушенным огонь жизни, теперь блестели лучистым блеском» (IV, 39), - все же скорее умозрительное сообщение, чем пластическое изображение «диалектики души»персонажа. Это подтверждается и неоднократным использованием обобщенно-оценочного определения «прекрасные», которым характеризуются глаза и некоторых других героев, например, княжны Марьи с её «заплаканными прекрасными глазами» (IV, 142). Кстати, с такой однотипной приметой глаз различных персонажей «Войны и мира» мы встречаемся и в других случаях. У брата и сестры Болконских одинаково лучистые глаза: у князя Андрея глаза «блестели лучистым, ярким блеском» (IV, 39); у княжны Марьи глаза «большие, глубокие и лучистые» (IV, 115}, «взгляд её больших лучистых глаз» (IV, 125), «из больших глаз её светились лучи доброго и робкого света» (IV, 137) и т.д. Уже отмеченный цитатой блеск глаз князя Андрея мы замечаем и у его отца («блестящие, строгие глаза» - IV, 130), и даже у Наташи Ростовой, которая «блестящими глазами смотрела» на окружающих (IV, 58).

Характерно, что описания глаз персонажей «Войны и мира» чаще всего статичны. Например, капитан Тушин «глядел большими, добрыми глазами» (IV, 218-219). Кстати, и лицо у него не какое-нибудь, а тоже «доброе, умное» (IV, 225). Ясно, что в данном случае общие определения качества глаз вряд ли способствуют индивидуализации внутреннего мира героя. Таким образом, можно констатировать, что при всей безусловной значимости описаний глаз в произведениях Толстого они не являются доминирующим средством изображения внешнего и внутреннего облика персонажа.

Обращение к особенностям поэтики Толстого в преддверии разговора о творчестве М. А. Шолохова мотивируется тем, что у учащихся должно сложиться мнение о сущности классической традиции, которое позволит глубже осмыслить характер и направление её реализации в литературе ХХ века.

Прежде всего, следует отметить особую предрасположенность, можно сказать, пристрастие Шолохова к изображению глаз действующих лиц. Едва ли не каждый - пусть и второстепенный - персонаж «Тихого Дона» или «Поднятой целины» хотя бы однажды отмечается особым качеством взгляда, что становится запоминающейся читателю приметой. Так, единственный раз мелькнувший на страницах «Тихого Дона» безымянный «неболышой казак», спрашивающий у Бунчука: «А большевики, как заграбают власть, какое ярмо на нас наденут?», - обращает на себя внимание «улыбающимися светло-зелеными, клейкими, как молодые листочки, глазами»; в «Поднятой целине» дочь Фрола Дамаскова, натянувшая на себя множество юбок, остаётся в памяти читателя «мокрыми, красными, как у кролика, глазами»; Титок Бородин говорит, «играя хориными глазами» (1, 56). Глаза Атаманчукова излучают «леденящую ненависть» (II, 74). У хуторского кузнеца Ипполита Шалого «чёрные с красноватыми белками, воловьи глаза» (II, 127).

Отмечая увлечённость Шолохова изображением глаз персонажей, напомним, что он, как и Толстой, рисуя внешность своих героев, стремится не только дать зрительный образ, не только живописует, но и рассказывает о том, каков человек. Сами живописные подробности у него почти всегда приобретают отчётливое психологическое содержание. Шолохова интересует в первую очередь тип жизненного поведения, темперамент, настроение человека. Однако ещё более важно, что писатель, изображая внешность героя, стремится показать его в неповторимом внутреннем развитии. Не только элементы сюжета «Тихого Дона», но и штрихи, детали портрета персонажа передают те или иные моменты бесконечного, неостановимого движения судьбы человека и народа. Поток бытия в творчестве Шолохова формируется как взаимодействие законов «мудроусмешливой жизни» и непрестанных усилий конкретного персонажа в борьбе за существование. Эта черта художественного мира писателя была подмечена ещё в предвоенные годы. Виктор Шкловский, например, незадолго до войны в черновике статьи, посвящённой Шолохову, утверждал: «Вещь об изменении психологии классов пытались создать на пренебрежении к этой психологии, на пропуске её. Просто приехал трактор, повернул, срезал межу. Столетиями изображали неподвижность крестьянской психологии. Не таланты, гении работали над этим, определяя величайшую косность мысли, включённой в медленный ритм смен времён года. Шолохову удалось показать реального крестьянина-казака во всей сложности его семейных отношений, показать... в изменении психологии, коренном пересоздании всей системы».

По убеждению автора «Тихого Дона», остановить мгновение взора столь же сложно, как и передать текучесть психологии человека, прежде всего потому, что он - человек - непрерывно меняется, что с особенной рельефностью отразилось в изображении глаз шолоховских героев. Не случайно, пожалуй, наиболее важной особенностью этих описаний является их ярко выраженный динамизм. Не только внешний вид глаз, но и их свойства и качества даются писателем чаще всего в постоянном изменении. При этом и прямые определения, выраженные прилагательными, как правило, характеризуются через движение, выраженное глаголами или частями речи, содержащими в себе как обязательный элемент действие. Например, Подтёлков крикнул, «уронив низко опустившиеся зрачки»; Лиза Мохова «устало шурила опустошённые глаза» (I, 136); Дуняшка «зиркала круглыми, напуганными глазами» (I, 179). Прямое определение глаз является здесь как бы вторичным по отношению к их характеристике через действие. Главное не то, что глаза «круглые», а то, что героиня «зиркала... напуганными» глазами.

Ощущение динамизма усиливается за счёт многослойности описания действия. Например, о Лизе Моховой читаем: «всегдашними что-то потерявшими, чего-то ищущими глазами скучливо глядела» (I, 128). Казалось бы, здесь прямое сообщение состоит в том, что героиня «глазами скучливо глядела», но автору недостаточно зафиксировать сиюминутное состояние её глаз, ему ещё более значимо для её характеристики то, что смотрела она «что-то потерявшими, чего-то ищущими глазами» (чрезвычайно значимо здесь употребление причастия, сочетающего в себе и действие, и признак). Зная всю последующую историю Лизы, перипетии её интимных отношений, мир её пристрастий и увлечений, трудно не заметить, что это, одно из первых развернутых описаний её глаз, есть некая образная формула сущности её натуры.

Показательно, что у Шолохова крайне редко встречаются одинаковые, стандартные изображения глаз и взора даже одного и того же персонажа. Полностью совпадающих характеристик того, каковы у героя глаза и как он ими смотрит, нет в портрете ни одного центрального героя эпопеи. Это, разумеется, не случайность, а осознанная установка писателя, глубоко и тонко чувствующего текучесть, диалектику и неповторимость внутреннего состояния человека.

Шолоховский принцип восприятия глаз человека нашёл своё словесное выражение в описании взгляда Митьки Коршунова из «Тихого Дона»: «глаз Митькин текуч, неуловим» (I, 28). Подобное свойственно и некоторым другим персонажам романа, однако в каждом конкретном случае это качество приобретает особый смысл, что достигается использованием различных средств изобразительности. Текучесть взгляда Митьки Коршунова соотносится с его нравственной беспринципностью, отсутствием этических пределов, за которые он не может выйти. Если выбрать из текста и объединить основные описания его глаз, то получится весьма впечатляющий нравственно-психологический портрет: «Из узеньких щёлок жёлто маслятся круглые с наглинкой глаза» (I, 28); «Играл Митька зелёными кошачьими глазами, маслено блестел в темноте сеней разрезами зрачков» (I, 201); «в торчевых кошачьих зрачках толпились огоньки, и нельзя было понять - смеются его глаза или дымятся несытой злобой» (II, 221); «в жёлтых кошачьих глазах его, пресыщенных и холодных, не было и следа недавней взволнованной живости» (IV, 108).

Глаза в изображении Шолохова способны передать самые тонкие, неприметные равнодушному читателю изменения в душевном состоянии героя. Причём эти изменения происходят чаще всего стремительно. Кажется, что никаким другим способом, кроме как заметить их отражение в глазах персонажа, этот мгновенный переход к совершенно иному настроению передать невозможно. Вот, к примеру, лаконичное сообщение о глазах Макара Нагульнова в «Поднятой целине»: «в глазах, уже утративших недавний живой блеск, снова появилась невысказанная, затаённая боль» (II, 146). Читатель знает о происхождении этой «затаённой боли» Макара. Накануне он застрелил без суда и следствия скрывающегося от властей своего соперника в любви - Тимофея Рваного. Казалось бы, страдания от ревности и обиды, причинённые Нагульнову, остались позади - «всё это со смертью Тимофея ушло сейчас куда-то далеко и безвозвратно» (II, 142). Но Макар убил человека, и тяжесть моральной ответственности за совершённое ложится на его душу. Не зря Давыдов отмечает про себя, что его друг «словно бы постарел за последние дни. На крутом подбородке его, заросшем тёмной щетиной, Давыдов впервые увидел изморозный проблеск седины» (II, 144). И вот сквозь эту гнетущую душевную боль изредка прорываются всплески воодушевления живым и конкретным делом. Но как только это увлечение проходит, вновь овладевает Макаром непреходящее страдание.

Важно отметить здесь, что Шолохов описание глаз чрезвычайно плотно «насыщает» словами, обозначающими действие. При этом психологическое движение персонажа запечатлевается одновременно на двух и даже на трёх уровнях. В вышеприведённом описании глаз Нагульнова основное психологическое движение обозначено глаголом «появилась» (боль), но это внутреннее движение поддерживается двумя группами причастий: первая содержит одно причастие «утративших», непосредственно относящееся к качественной характеристике глаз, а другая состоит из двух причастий «невысказанная» и «затаённая», которые характеризуют уже не глаза непосредственно, а боль, таящуюся в глазах, то есть это всё-таки обозначение свойства глаз, но опосредованное, через боль.

Более простые, двухуровневые обозначения внутреннего движения персонажа, отразившегося в его глазах, встречаются в «Поднятой целине» довольно часто. Например: «Опухшие от бессонных ночей глаза его блеснули» (II, 140); «Блестя повеселевшими глазами» (II, 145); «не сводя смеющихся глаз» (2, 199); «вызывающе глядя недвижным глазом» (I, 164) и т.д.

Показательно, что движение жизни, запечатлевшееся в глазах шолоховского героя, может ощущаться и тогда, когда сам персонаж физически это движение не в состоянии осуществить, поскольку он находится за гранью жизни. В романе «Поднятая целина» есть потрясающее описание глаз убитого Нагульновым Тимофея: «Застывшие, но ещё не потерявшие живого блеска глаза его были широко раскрыты. Они, эти мёртвые глаза, словно в восхищённом и безмолвном изумлении любовались и гаснущими звёздами, и тающим в зените опаловым облачком, лишь слегка посеребрённым снизу, и всем безбрежным небесным простором, закрытым прозрачной, легчайшей дымкой тумана» (II, 141).

Нельзя не поразиться богатству смысла, многозначности и многослойности содержания этого фрагмента романа. Задумаемся над вопросом: чьими глазами увидена эта красочная, вдохновенная пейзажная картина? В первую очередь, наверное, глазами Нагульнова. Это может показаться странным, так как читателю не известен Макар, разглядывающий небеса и испытывающий при этом лирические переживания. Но как бы то ни было, это именно он, Нагульнов, первым видит остывающее тело Тимофея: «носком сапога коснулся убитого, тихо спросил: “Ну, что, отгулялся, вражина?» (II, 141- 142). Это ведь ему принадлежат слова: «Он и мёртвый был красив, этот бабий баловень и любимец» (II, 142). Как же расширяется наше представление о личностном потенциале Нагульнова в связи только с этим эпизодом!

Но как ни покажется парадоксальным, это и взгляд убитого Тимофея. Эти мёртвые глаза уже никогда не смогут радоваться красоте окружающего мира, но ведь они некогда любовались и даже теперь как будто сохранили способность восхищения ею! В мёртвом Тимофее, ранее известном только как «кулацкий сын», «убийца» и «бандит» (что вовсе не противоречило действительности, вспомним хотя бы убийство Хопровых), вдруг открылось обаяние природной красоты.

Таким образом, благодаря пересечению и взаимодействию своеобразных «взглядов» персонажей «Поднятой целины» со всепроникающим «взглядом» автора, в романе создаётся сложная система эмоционально-нравственных характеристик душевных состояний героев в их непрерывном движении и развитии.

При всей отчётливости динамики глаз персонажей Шолохова их выражение в подавляющем большинстве случаев отличается ясностью, определённостью таящегося в них смысла. Чаще всего их глаза широко открыты, распахнуты как для встречного взора, так и в жадном восприятии жизни вообще. Едва ли не у всех героев «Тихого Дона» глаза «блестят», «мерцают», «сияют», «искрятся». Сила чувства, излучаемого ими, достигает высочайшего напряжения: «на бледном лице с такой исступлённой страстью горели злые расширившиеся глаза» Аксиньи (III, 408); «на лице её (Дарьи. - Ю.Д.) трепетали брови, брызжущий смех лучили прищуренные глаза» (I, 374); «провалами зияли глаза (Анны. - Ю.Д.), нервно мигающие веки не прикрывали их тоскующего блеска» (II, 306); «в глазах Степана сине попыхивали искры неприязни» (III, 72). Взгляд персонажа может быть столь экспрессивным, как будто способен оказывать физическое воздействие на окружающих. Так, например, Бунчук «в расширенные, смутно черневшие, враждебные глаза врезал свой взгляд» (II, 310); Аксинья «озорно и любовно, из-под низу разит взглядом огнисто-чёрных глаз» (II, 47); Подтёлков «брызнул в него картечинами-глазами» (II, 239). Тот, кто с таким взглядом сталкивается, вынужден от него физически заслоняться: Григорий прикрывает глаза «опалёнными солнцем ресницами» потому, что в устремлённом на него взгляде Аксиньи «что-то... томилось жалкое и в то же время смертельно-ожесточённое, как у затравленного зверя, такое, отчего Григорию было неловко и больно на неё смотреть» (III, 409). Но глаза шолоховских героев способны не только излучать мощную энергию, в них отражается и крайне импульсивная личностная реакция на трагические проявления действительности, от которых они пытаются закрыться ресницами, веками и даже ладонями: Анна Погудко «ладонями закрыла опалённые ужасом глаза», увидев в бинокль, как «бурый столб разрыва разметал людей» (II, 216); даже от воспоминания о первом убитом им человеке - австрийце - Григорий «заслонял ладонью до боли зажмуренные глаза» (I, 314).

В романах Шолохова глазами совершаются действия, которые к ним не имеют прямого отношения. Они «разят», «строгают», «брызжут», «нестерпимо блестят», ими «обгрызают», «шмыгают», «шныряют», их «вонзают». Это парадоксальное сочетание существительных с семантически с ними абсолютно не связанными глаголами создаёт ощущение высшей степени напряжённости действия, предельной насыщенности чувства, испытываемого в данный момент персонажем.

Всякая неопределённость, «затуманенность», «задымлённость» взора воспринимается как признак душевной неуравновешенности, депрессии или даже болезненности психики персонажа. Показательно в этом смысле описание Шолоховым прищуренных глаз. Разумеется, в силу различных жизненных обстоятельств любой из героев может щуриться. Если при этом речь идёт о единичном, сиюминутном состоянии персонажа, такие описания, как правило, лишены какого-либо оценочного смысла. Так, аксиологически нейтральны сообщения: Григорий, «щуря глаза, глядел из-под ладони» (I, 282); Лиза Мохова «спросила, запрокидывая голову, щуря глаза» (I, 132); она же «устало щурила опустошённые глаза» (I, 136); Степан Астахов «полулежал на дрожках... щуря лихие светлые глаза» (III, 68) и т.д. Но чаще всего, особенно в соответствующем семантическом контексте, прищур становится знаком личностной ущербности персонажа. Так, изображённый лишь в одном эпизоде «Тихого Дона» первый командующий повстанческими силами Суяров запоминается «редко ехидными щёлками глаз» (III, 207); компаньон Мохова Атепин по прозвищу Цаца выходит по утрам в столовую, «щуря щёлки капустных глаз» (I, 130). Митька Коршунов тоже нередко шурится, как бы скрывая от окружающих низменную суть своей натуры. При первом появлении на страницах «Тихого Дона» он отмечен тем, что из его «узеньких щёлок жёлто маслятся круглые с наглинкой глаза» (I, 28). Позднее указание на его прищур ещё более акцентируется: «Кошачьи глаза его то суживались в зелёные, как осокой прорезанные щёлки, то ширились, темнели»(II, 70); Митька «шурил свои жёлтые, мелкой искрой краплёные глаза» (IV, 107); он «пощурил на Дарью зелёные, камышовые глаза (II, 72). По характерному прищуру да по зеленым глазам читатель узнаёт Митьку в неназванном по имени персонаже, которого видит перед расстрелом Бунчук: «один, большой, с прищуренными зелёными глаз ми... целил ему... прямо в грудь» (II, 377).

Среди исследователей литературного портрета прочно утвердилось мнение о широкой распространённости приёма, когда «художник может подчеркнуть в портрете одну характерную черту». Его использование в портретной характеристике героя и, в частности в описании его глаз, обнаруживается в романах Шолохова. Об этом пишет один из известных шолоховедов С. Г. Семёнова, считающая, что герои Шолохова «обычно наделяются некой постоянной физической чертой, почти определителем, символом этого человека». На первый взгляд, это действительно так. Например, Андрей Размётнов появляется на страницах «Поднятой целины», «часто мигая ясными, как летнее небушко, глазами» (I, 16). Действительно, в этом персонаже есть что-то по-детски наивное, светлое. Таков, видимо, характер этого человека от рождения. В последующем повествовании это определение по отношению к глазам Размётнова не повторится ни разу, но оно будет поддержано такими эпитетами, относящимися к глазам, как «светлые», «широко раскрытые», «живые».

Ту же закономерность обнаруживаем в описании глаз Нагульнова. При первом его появлении автор отмечает «мутную наволочь в глазах» (I, 15).

Позднее мы увидим, как «в мутных его глазах плесканулось бешенство» (I, 60). Сочетание этих слов - «мутный» и «бешенство» - указывает на приметы душевной (болезни персонажа, который не раз на протяжении романа срывается до крайне резких слов и даже действий. Вспомним его заявление: «Да я... тысячи станови зараз дедов, детишков, баб... Да скажи мне, что надо их в распыл... Для революции надо... Я их из пулемёта... всех порежу!» (I, 60) или избиение Банника. Поступки героя находятся в полном соответствии с его психологическим состоянием, которое емко и точно отмечено в описании глаз.

Подобное выделение одной психологической черты персонажа как доминанты его внутреннего мира встречается при изображении и других персонажей романа. Однако было бы неправомерным абсолютизировать эту особенность поэтики Шолохова. По нашим наблюдениям, в его романах глаза песонажей зачастую отмечаются не одной, а, как минимум, двумя чертами, имеющими принципиально различную нравственно-психологическую окраску. Так, того же Андрея Размётнова в ходе действия романа нередко видим уже не с «ясными, как летнее небушко, глазами». В его глазах появляется «злобноватость», то, что противоречит его «детскости»: «в углах его светлых, обычно злобноватых глаз заметила жена копившиеся слёзы» (I, 36). Дальше ещё не раз писатель отметит эту, видимо, приобретённую в трагических обстоятельствах действительности, черту Андрея, сочетающуюся с другими особенностями его натуры: «В его злобноватых широко раскрытых глазах» писатель может заметить «изумление». В другом эпизоде «в злобноватых глазах» Андрея «поигрывает... уверенная ухмылка» (I, 78).

Особенно ярко эта черта художественной характерологии Шолохова проявляется в способе изображения глаз Аксиньи. В большинстве случаев основой описания взгляда центральной героини «Тихого Дона» становится сочетание двух разнородных, на первый взгляд, несовместимых психологических свойств и состояний. Так, например, отмечается, что Аксинья «смотрела равнодушно и строго», она «со страхом и жалостью глядела» (I, 52), «с тоской и злобой оглядела» (I, 77). В других случаях писатель использует иной способ соединения слов, выражающих разные - до противоположности - особенности взгляда, обходясь без союза «и»: её глаза «вспыхнули... балованным отчаянным огоньком» (I, 170), «жгла его полымем чёрных глаз» (I, 65), «мерцающая синевою чернь Аксиньиных глаз» (I, 70), «с жарким ужасом глядела» (I, 78) и т.п. Сиюминутное состояние героини рождается как бы на пересечении двух различных чувств, в эпицентре которого - сложное эмоциональное образование.

Вот эпизод встречи с мужем изменившей ему Аксиньи. Ситуация предельно напряжённая. Переступившая через все препоны и условности в своём чувстве Аксинья ждёт мгновения страшной расплаты. Внутреннее состояние героини запечатлено в его внешних проявлениях: «Аксинья скомкала в пальцах завеску и села на лавку» (I, 77); «вихляясь всем своим крупным, плотным телом пошла навстречу» (I, 77); «“Бей”, - протяжно сказала она и стала боком» (I, 77); «сжавшись в комок, защищая руками только живот, стояла» (I, 78). Но наибольшего драматизма повествование достигает в связи с изображением психологического движения героини, которое ярко запечатлелось в выражении её глаз: «С тупого, обезображенного страхом лица глядели глаза в чёрных кругах, не мигая»; «Аксинья, не поворачивая головы, сбоку глядела на него», и, наконец, как высшая точка нервного напряжения: «С жарким ужасом глядела на маленькие хрящеватые уши мужа» (I, 78).

Герои Шолохова редко испытывают чувство страха, хотя от него не застрахован никто из них, в том числе и Аксинья. Так, несколько раньше она «со страхом и жалостью глядела» на лицо мучающейся от боли свекрови (I, 52). Но в сцене со Степаном речь идёт о некоем запредельном страхе, мало того, что это не просто страх, а ужас, но он ещё и «жаркий». Тем самым подчёркивается высший накал чувства, которое может быть названо животным. В первой книге «Тихого Дона» ничего подобного не испытывает никто. Правда, есть одно исключение. Когда Григорий возвращается в распутицу в Ягодное, он едва не погибает при переправе через речку. В наиболее драматический момент, захлебывающийся холодной водой, он «дотянулся до головы гнедого, и прямо в расширенные зрачки Григория вонзила лошадь бешеный, налитый смертельным ужасом взгляд своих кровянистых глаз» (I, 210). «Смертельный ужас» лошади и «жаркий ужас» Аксиньи, как это ни покажется странным, имеют одну природу, являясь высшим проявлением общеприродного, животного страха в преддверии смерти.

Вообще природное естество героев «Тихого Дона» нередко находит отражение в элементах «животной» образности в изображении глаз персонажей. Так, во внешности Митьки Коршунова, особенно в его глазах, постоянно подчёркивается его «кошачье» начало: «играл Митька зелёными кошачьими глазами». Обращается внимание на «телячье-ласковые глаза» Прохора Зыкова, характерно, однако, что каждый раз при этом видоизменяются описания: он «говорил, сияя телячье-ласковыми глазами», «страх налил мутью его телячьи глаза» и т.п. Взгляд Натальи, узнавшей о начале войны, напоминает взгляд «зайца под прицелом». Особенно интересно и показательно в этом смысле описание глаз Аксиньи, когда она без раздумий решает бросить Степана и уйти с Григорием: «Хучь под скотину с тобой, Гриша, ...лишь бы с тобой» (I, 183). И в этот момент она вспоминает одно обстоятельство, которое может полностью разрушить столь близкое счастье: «Недавнюю улыбку с губ её как ветер слизал, в расширенных глазах загнанным зверьком томились тоска и испуг» (I, 183). Сочетание слов, обозначающих, казалось бы, несовместимые психологические состояния - «тоска и испуг», усложняется ассоциацией с «загнанным зверьком», что передаёт в сконцентрированной форме сложный образ чувства героини. Последующий текст расшифровывает и поясняет истоки и содержание причудливого переплетения тончайших нюансов этих душевных движений: «“Сказать или не сказать?” - думала она, вспомнив про свою беременность. “Надо сказать”, - решила было, но сейчас же, дрогнув от испуга, отогнала страшную мысль. Женским своим чутьём угадала, что не время об этом говорить, поняла, что можно навек потерять Григория, и, сомневаясь, от кого из двух зачала ворохнувшегося под сердцем ребёнка, слукавила душой: не сказала» (1, 183).

Но зачем автор в описание глаз героини вводит ассоциацию с «загнанным зверьком», что это ему даёт, какой необходимый с его точки зрения смысл дополняет? Ведь фраза, казалось бы, без утраты содержания могла бы звучать и так: «в расширенных глазах томились тоска и испуг». Как и при анализе любого сложного художественного образа ответить на этот вопрос во всей полноте невозможно, ибо в нём - «бездна смысла», но то, что лежит на поверхности и кажется очевидным, следует отметить. Нет сомнения в том, что мелькнувшие в глазах Аксиньи «тоска и испуг» в сочетании с «загнанным зверьком» обретают плоть, наделяются качеством зримости и живой подвижности, то есть в конечном итоге обретают неповторимое образное воплощение.

Едва ли не всё разнообразие душевных движений, переливы психологических состояний, предельное напряжение и столь же предельная эмоциональная расслабленность человека, очарование рождающегося чувства, горечь и драма неразделённой любви - весь этот поистине необъятный в своём разнообразии сплав душевных проявлений человека нашёл своё отражение в многомерной и целостной системе описаний глаз персонажей в романах Шолохова.

В этом, на первый взгляд, частном проявлении мастерства писателя образно воплотилась одна из стержневых особенностей его художественного мира, сущность которой запечатлелась в предельно повышенном уровне чувственного восприятия автором бытия. Такое качество мироощущения не может быть достигнуто только усилиями ума, даже незаурядного. Для этого необходимы юношеская влюблённость и страсть по отношению к жизни, а кроме того, выдающиеся душевные, эмоциональные и даже физиологические (слух, зрение, обоняние) способности. По глубине и степени обладания даром восприятия жизни как чуда Шолохов был уникальным человеком и художником. В этом без особого труда убедится даже неискушённый читатель «Тихого Дона» и «Поднятой целины».

Новелистика Михаила Шолохова:

«внутренние сюжеты», нравственные проблемы, поэтика.

Михаил Шолохов как новеллист, больше того - мастер новеллы «русского извода» (Б. Ларин), как правило, заслоняется его же эпическими, крупноформатными творениями. «Это великий писатель, у которого есть призвание к эпосу, к трагическому действию и лирическое чувство природы. Его книги полны неистовой силы и поэзии», - писал видный французский писатель Анри Труайа.

Где же его малоформатная проза? Есть ли в ней неистовая сила «Тихого Дона», трагического действия? Как извлечь ее из обширной тени его романов? Увы, это не так просто... Среди множества воспоминаний о внезапном восхождении, даже взлете Михаила Шолохова, - а в год появления «Тихого Дона» ему было всего 23 года, он еще неотличим от прочих авторов скромного «Журнала крестьянской молодежи» в своей гимнастерке и казачьей кубанке! - и доныне, например, выделяется оценка и художественная зарисовка 1928 года старейшины новой литературы писателя Александра Серафимовича, земляка Шолохова, создателя классического романа «Железный поток», закрепившая объективно... недооценку малоформатной прозы Шолохова. Как это случилось?

..Серафимович, в тот год только что назначенный редактором журнала «Октябрь», получив рукопись «Тихого Дона», не только убедил редколлегию печатать роман, но снял из первых номеров журнала за 1928 год обширные главы своего романа «Борьба», чтобы напечатать «как есть, без сокращений» первые две книги великой шолоховской эпопеи. Он не просто похвалил роман, а создал свою, впечатляющую версию, зарисовку восхождения Шолохова, создал поэтический образ взлетевшего орла. Он как бы вернулся мыслью и чувством в родные донские степи, «увидел» «взлетающего» Шолохова в образе молодого степного орелика на кургане, расправившего вдруг могучие, до этого сложенные крылья: «Тогда вдруг расширились крылья - ахнул я... расширились громадные крылья. Орелик мягко отделился и, едва шевеля, поплыл над степью... Молодой орелик желтоклювый, а крылья распахнул... и всего-то ему без году неделя. Всего два-три года чернел он чуть приметной точечкой на литературном просторе. Самый прозорливый не угадал бы, как уверенно вдруг развернется он (выделено мной. - В.Ч.}».

Прекрасная, согретая какой-то отеческой заботой и теплом поэтическая миниатюра! Но высочайшая оценка «Тихого Дона», оправданная и закономерная, как «громадины», эпического «дома из слов, в котором можно жить всем», имела, к сожалению, и неожиданные последствия. Она надолго как бы... узаконила практику возвеличения романа и известной недооценки малой прозы Шолохова!! Вся «малая» или «малоформатная» проза Шолохова стала по традиции рассматриваться в рамках его творческого пути - как новеллистический пролог, «смотровая площадка» для «Тихого Дона», этап обретения голоса. «Тихий Дон» с его грандиозными событиями поглощал «малую событийность» новелл. Так эпическое полотно, картина художника поглощает, вбирает его же этюды, зарисовки, эскизы. А эта самая «едва приметная точечка на литературном просторе» - Серафимович словно «забыл» свое же предисловие 1926 года, где писал: «..Как степной цветок живым пятном встают рассказы т. Шолохова»! - невольно передвигала «Донские рассказы» куда-то на периферию литературного процесса. Чуть ли не в сферу областнической, чисто «донской» прозы. В 60-е годы некоторые писатели (М. Н. Алексеев, например) даже возводили Шолохова в ранг «великого станичника» (?).

Между тем «Донские рассказы», вышедшие как бы тремя выпусками - «Донские рассказы» (1926), «Лазоревая степь» (1926), «О Колчаке, крапиве и прочем» (1927), сам Шолохов, словно подчеркивая их самостоятельное значение, их «непоглощенность» великой эпопеей, выпустил в 1931 году в итоговой книге «Лазоревая степь. Донские рассказы» (1923-1925). При всем обилии реминисценций, аллюзий, скрытых и явных «цитат» из «Донских рассказов» в пространстве «Тихого Дона» - так, знаменитое начало Тихого Дона» с «перекипающим вороненой сталью стременем Дона» пришло из рассказа «Родинка», где уже мелькает «вороненая сталь воды», а не «рябь», Шолохов совершенно не страшился упреков в самоповторении. Рассказы «устоят», они самодостаточны, они не тонут в океане эпопеи. В это верил писатель. Он не рассматривал их, как и повесть «Донщина», как нечто подготовительное, разведывательное, как взлетную и «ориентировочную площадку» на пути к будущим эпическим творениям. Может быть, писатель даже предполагал, что с высоты «Тихого Дона» многое, совершенно самодостаточное, открывается и в его «малой прозе», имеющей ту же эпическую, ту же нравственную основу?

После появления в 1957 году классической повести-рассказа «Судьба человека» стало очевидно исключительно высокое место всей шолоховской новеллистики в литературе. Вся она - с трагедийностью конфликтов и коллизий, с исключительной эмоциональной напряженностью, содержательной тяжестью», необычайной концентрацией жизненной событийности, с явно отяжеленным образно-стилистическим строем - это образец «русского извода (типа) новеллы». В ней живет дыхание эпоса, живут эпические ценностные представления. К ней, в особенности к монументальной «Судьбе человека», и к таким фрагментам малоформатного эпоса, как рассказы «Родинка», «Семейный человек», «Чужая кровь», можно отнести и давнюю мысль Ю. М. Лотмана, высказанную в связи с пушкинским «Евгением Онегиным»: «В “Евгении Онегине” он (Пушкин. - В.Ч.) создал не только роман, но и формулу русского романа. Скрытые в ней возможности принимали во внимание и Тургенев, и Гончаров, и Толстой, и Достоевский».

Уроки «рассказа-формулы» Шолохова, показавшего скрытые возможности всей русской малоформатной прозы, способность этого жанра, как выразился тот же Ю. М. Лотман, «достраивать реальный текст, придавая ему большую меру организации», наследовали многие.

Если действительно суть русского характера - по мысли философа И. А. Ильина - «молитва, юмор и терпение», особая выносливость, «способность гнуться без слома, без утраты гордости», воля накапливать силу в веках и поколениях, то Шолохов-новеллист предстал самым завершенным выразителем такого характера. Традиции шолоховского новеллизма унаследовала и вся новеллистика Великой Отечественной войны. И В. Богомолов в рассказе «Иван» (1958), В. Астафьев в жестоком рассказе «Людочка» (1989), отчасти В. Распутин в серии своих «постдеревенских» новелл 90-х годов («Нежданно-негаданно», «В ту же землю»). И безусловно Б. Екимов в повестях «Крик в ночи» (1993), «Пастушья звезда» (1989)…

Известный литературовед 20-30-х годов Н. Я. Берковский в своих работах о самобытности, о главнейшей «непохожести» русской литературы на все мировые литературы пришел к любопытнейшему выводу: «В русской литературе одна душа представляет большее число душ, чем это бывает на Западе. Русская оригинальность состоит в том, что у нас красоту без обыденности не признают красотой, живой силой... красота для Толстого (и для Шолохова, романиста и новеллиста. - В.Ч.) - итог явлений жизни, а итог - ничто без пути, который привел к нему (выделено мной. - В.Ч.)».

Безусловно, это искусство запечатлевать текучее, неустоявшееся богатство душ в одной душе, избегая многословия, не боясь быта, закрепил в русском рассказе А. П. Чехов. Он «нашел способы типизации мимолетных черт бытия, перед которыми, угадывая и ошибаясь, остановился роман».

Но как добиться рельефного психологического многоголосия, изображения изменчивости, текучести характера в новелле, с ее манией краткости? Все время помня, что ее повествовательное пространство тоже включает и социальные бури ХХ века? Чеховская новелла ответа на этот вопрос не давала. А каноническая новелла западного образца - тем более. В новелле зарубежной (вспомните шедевры новеллистики О'Генри!) сам сюжет не терпит «торможений», лирических или публицистических отступлений, навязывает герою не многоголосие, а определенную цельность однообразия. Каноническая новелла, как правило, накапливает энергию повествования к эффектному финалу, изумляет неожиданным, часто парадоксальным разрешением тугих сюжетных узелков. Характер - жертва сюжетной «игры судьбы и случая». «Малые действия», «малая событийность» в новелле, особая «лабиринтная загадочность», скажем, новелл Э.-Т.Гофмана - на фоне длительных и протяженных деяний, раздумий героев, грандиозных событий в повести и романе! - не позволяют новеллистическому герою резко видоизменяться, «менять душу». Всем управляет «Его величество Случай», непредсказуемое разрешение конфликта. Надо всем главенствует упругий, головокружительно-напряженный, оголенный сюжет.

В 20-е годы в новеллистике, не без воздействия писателей из ленинградской группы «Серапионовы братья» (В. Каверин, М. Слонимский, Л. Лунц и др.), возникла даже... борьба за сюжет, как главный элемент содержательности, яркости литературы, за систему сюжетных обострений, «сюрпризов» формы, за цветистую эксцентричную метафору. «Сумерки чеховской темы» - так называлась одна из работ об исчерпанности всей чеховской новеллы, ее «испуге» перед большими событиями. «Русская литература сера, как чижик», - писал в те годы критик В. Шкловский. Как ее расцветить? Возникала, особенно в новеллистическом творчестве И. Бабеля, В. Катаева, Ю. Олеши, А. Грина, целая «антикварная лавка метафор» (О. Михайлов), призванная вместе с энергичным сюжетом, его зигзагами именно расцветить быт, снять «тяжесть» традиционного русского морализаторства, совестного суда. Теоретик «Серапионовых братьев» Лев Лунц считал, что только обостренный, даже фантастически-авантюрный сюжет в духе Гофмана резко обогащает повествовательную технику в новелле, что «русская литература наших дней удивительно чинна, гонорна, однообразна» («Почему мы Серапионовы братья», 1922).

Подлинным торжеством новеллы французского типа с «пружинящим» сюжетом, с лавкой метафор стали, конечно, «Одесские рассказы» (1921-1923) И. Бабеля. Но не однозначен ли, не статичен ли был характер налетчика Бени Крика в них? К этой прозе примыкали И. Ильф и Е. Петров с романами «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». В них холодный, расчетливый и неизменный авантюрист Остап Бендер как нерасщепляемая величина неуязвимая (и неизменная), как личность в броне дежурных насмешек над бытом движется по канве занимательного сюжета. Он и его Цель - важнее всех облапошенных чудаков и бесхарактерных простаков, всего вялого серого быта.

Уже первый из шолоховских рассказов, открывающий традиционно весь «донской цикл», - трагедийный рассказ «Родинка» - свидетельствует, что молодой писатель глубоко, но не рабски покорно, усвоил опыт русского рассказа, прежде всего малого эпоса Чехова. Множество душ в одной душе - главный секрет чеховской новеллистики (и драмы) - следствие редкого богатства особого «внутреннего сюжета» его новелл. Внешнюю драматичность, исключительное событие Чехов, как известно, как бы подавляет, «гасит» на всех уровнях, поглощает в обыденности, в тине бытовых мелочей. А вот внутренний драматизм?.

Шолохов не обращался к понятию «внутренний сюжет», модному ныне: им обозначается в наши дни скрытое, часто противоположное внешнему, эмпирическому сюжету движение нравственных представлений, глубинных психологических решений, их скрытое изменчивое «многоголосие». Но Шолохов как будто постоянно помнил завет Чехова, явно предпочитавшего развивать именно «внутренний сюжет» (иногда говорят, сюжет подтекста), а не концентрировать, сгущать мелодраматичные жесты, резкие перемещения, громкие крики героев. «Я Мейерхольду писал и убеждал в письме не быть резким в изображении нервного человека, - писал Чехов О. Л. Книппер 2 августа 1900 года. - Ведь громадное большинство людей нервно, большинство страдает, меньшинство чувствует острую боль, но где - на улицах и в домах - вы видите мечущихся, скачущих, хватающих себя за голову? Страдания выражать надо так, как они выражаются в жизни, т. е. не ногами и не руками, а тоном, взглядом; не жестикуляцией, а грацией».

...Рассказ «Родинка» по существу имеет два начала, две отправные точки для развития именно двух переплетающихся сюжетов: внешнего, предельно наглядного, политизированного, «классового» (в духе 20-х годов), и «внутреннего сюжета», раскрывающего главную боль и тревогу писателя. Первой опорной точкой внешнего сюжета является появление (и характеристика) молодого героя Николая Кошевого, командира красного эскадрона. Это просто анкета, наполовину заполненная: «Кошевой Николай. Командир эскадрона. Землероб. Член РКСМ».

Откуда такой сугубый прозаизм, даже канцеляризм? Поскольку политизированное сознание - это чаще всего верхушечное, неорганичное, поверхностное, недолговечное сознание простака, то к анкете ничего не прибавлено: она исчерпывает эту часть человека. Какие-либо психологические полутона не нужны. Да и во всех других новеллах на уровне анкеты, плаката, лозунга, слегка «сдвинутого» в сторону разговорной речи, часто говорится о жизни этого верхушечного, политизированного слоя сознания. Классовые цели борьбы осмысливаются с наивным рационализмом. И «белыми» и «красными». «Петька Кремнев сказал как-то: Махно - буржуйский наемник» (повесть «Путь-дороженька»). «Я матерно их агитировал, и все со мной согласились, что Советская власть есть мать наша кормилица и за ейный подол должны мы все категорически держаться» («Председатель реввоенсовета республики»). «Твой батянька матросом был и за коммунию четыре года крови проливал» («Нахаленок»). «Я, мамаша, как офицер и верный сын тихого Дона не должен ни с какими родственными связями считаться... без всяких жалостей» («Коловерть»).

Анкета Николая в «Родинке» слегка расширена благодаря таким подробностям: «до пятнадцати лет мыкался по работникам, а потом шинель длинную выпросил и с проходившим через станицу красным полком ушел на Врангеля».

Антипод этого юного героя, атаман банды (родной отец Николая), имеет во внешнем сюжете свою еще более краткую анкету: «Семь лет не видал атаман родных куреней. Плен германский, потом Врангель, в солнце расплавленный Константинополь (то есть исход белой армии из Крыма. - В.Ч.)… и - банда». Это тоже поверхностная, оскудевшая часть сознания, явно идеологизированная. Она имеет свое дополнение: 1) «ведет атаман банду - полсотни казаков донских и кубанских, властью Советской недовольных»; 2) «ты что же это - за красных стоишь, смерть выпрашиваешь? ...Божись, что ты не за красных стоишь? Да не крестись, а землю ешь» (из эпизода показательного опроса атаманом мельника Лукича. - В.Ч.). Этих - «красных» и «белых» - агиток чаще вовсе даже «пехотинцам истории», простакам не хватает, чтобы объяснить (и тем более оправдать до конца) страшные трагические ситуации убийств, распыления и расточения семей, всего народа.

Если бы сущность героев «Донских рассказов» исчерпывалась только подобными приметами «красной» и «белой» идеи, то, пожалуй, все они, и рассказ «Родинка», были бы сплющены, сжаты до простой иллюстрации жестокой классовой борьбы. И трагического финала - атаман зарубил в роковой схватке Николая, но, узнав в нем, умирающем, сына, в отчаянии... застрелился сам - быть не могло. Он мог бы успокоить себя доводом: «Одного рода, да не одного... класса». Эпический финал подготовлен во всем его величии совершенно иным, «внутренним сюжетом» замечательного рассказа.

Отправной точкой именно «внутреннего сюжета» является, конечно, воспоминание Николая о детстве, об отце и родном доме. Родинка - это однокоренное слово со многими другими: его ближайшие варианты, конечно, «род», «родина», «народ». Об этих судьбоносных истоках, а не о фразах политрука, не о своей анкете «землероба», помнит, «будто в полусне» (то есть бессознательно), Николай.

«Сажал его отец на коня своего служивого.

- За гриву держись, сынок! - кричал он, а мать из дверей стряпки улыбалась Николке».

Это бессознательный прорыв к чему-то идеальному, вечному, к пониманию того, что не «землероб», не «атаман», а нечто иное нельзя отбросить, что «человек - твое первое имя».

В рассказе такое светлое воспоминание о доме, о семье, о родовом корне отнесено, подарено Николаю... Это его достояние. Но разве отец, атаман, «набедивший волк»», не хранит столь же бережно и нежно подобные воспоминания? Колыбель рода, простой казачий курень, двор и улыбающаяся мать - это общее нравственное достояние отца и сына. Оно нерасщепляемо, верхушечные слои сознания лишь временно разрушают (или омрачают) его.

«Внутренний сюжет», который неявно управляет ходом событий, волей того же атамана выявляет себя в такой подробности: «… Трое суток, как набедивший волк от овечьей отары, уходят дорогами и целиною бездорожно... А все же крепко призадумывается атаман: на стременах привстает, степь глазами излапывает, версты считает до голубенькой каемки лесов, протянутой по ту сторону Дона... Боль, чудная и непонятная, точит изнутри, тошнотой наливает мускулы, и чувствует атаман: не забыть ее и не залить лихоманку никаким самогоном. А пьет - дня трезвым не бывает и потому, что пахуче и сладко цветет жито в степях донских, опрокинутых под солнцем жадной черноземной утробы».

Дорога к дому... Ведь и Григорий Мелехов в финале «Тихого Дона» мог... сдаться, сложить оружие в любом месте Донщины, но он последним усилием воли (или в бессознательном порыве) заставляет себя идти именно к родному дому, к сыну, к пепелищу былой жизни. Инстинкт родного гнезда...

Соответственно этим двум сюжетам рассказ имеет в сущности две концовки. Первая концовка, говорящая о том, как зачерствела душа у атамана («Как летом в жарынь черствеют следы раздвоенных бычачьих копыт - возле музги (озерка) степной»), как важен двойственный «образ» волка, появляющегося в разгар сражения, - это гибель Николки от руки налетевшего коршуном атамана. В рамках этого внешнего сюжета и «красный» Николай Кошевой, грядущая жертва, выглядит не лучше: во время боя атаман «издалека увидел молодое безусое лицо, злобой перекошенное». Оба они - сходные компоненты недолговечного «политического пейзажа». Может быть, рассказ мог быть закончен на нотах злобы и ожесточения описанием того последнего «волчьего» деяния, которое свершает атаман: «присел снять хромовые сапоги с мертвяка»?

Но не было бы трагической высокой ноты покаяния, очищения, не было бы великого вопроса... Это была бы не шолоховская концовка.

«Внутренний сюжет», связанный с чудной болью атамана, с ностальгическим волнением его, не мог уйти в никуда, он требовал своего мучительного разрешения. И оно последовало, выразив сразу всю меру человеческого протеста против лавины утрат, жертв, обид, нанесенных человеческой личности. Этот атаман, «волк», а скорее человек, у которого, как у Андрея Соколова, все «исказнила» история, навязавшая ему (не им сотворенное) размежевание, разрушение рода, оказался в финале способен на великий протест и печальнейший вопрос к своему времени.

«Повернул холодеющую голову, руки измазал в крови, выползавшей изо рта широким бугристым валом, всмотрелся и только тогда плечи угловатые обнял неловко и сказал глухо:

- Сынок!.. Николушка!.. Родной!.. Кровинушка моя…

Чернея, крикнул:

- Да скажи же хоть слово! Как же это, а?!»

С этим вопросом, сложнейшим по своей нравственной тревоге, составу боли, возникшим от сознания того, что оборвалась семейная нить, вопросом без ответа, ко времени, к истории, и уходит герой из жизни. Но и эта концовка - «поцеловал атаман стынущие руки сына и, стиснув запотевшую сталь маузера, выстрелил себе в рот» - и сам вопрос «Как же это, а?!» - прояснят и все предшествующие звенья «внутреннего сюжета». Не потому ли призадумывался атаман, привставал на стременах, что не столько банду он вел, мстил Советской власти (да и всем политиканам!), сколько рвался к родному дому, к сыну? Был и в его душе уголок, где он видел себя и святыню -дом свой - неизуродованным, молодым?

Вопрос атамана, уходящий в вечность, - не единственный вопрос без ответа в «Донских рассказах». Читая их, часто встречаешь как завершение «внутренних сюжетов» вопросы, на которые в верхушечных, наспех идеологизированных слоях сознания нет ответа: «- Сыночек!.. Мишенька!.. А я-то как же? Всех вас одной грудью кормила, всех одинаково жалко?» («Коловерть»).

«Стонал, запрокинув голову:

- Одного сына убить?! Кормильца?! Петьку мово?! Брешешь, сукин сын! Слышишь ты?! Брешешь! Не верю.

А ночью, накинув полушубок, вышел во двор, поскрипывая по снегу валенками, прошел на гумно и стал у скирда.

- Сынок! - позвал Гаврила вполголоса. Подождал немного и, не двигаясь, не поворачивая головы, снова позвал: - Петро! Сыночек!» («Чужая кровь»).

Безусловно, это уже Шолохов «Тихого Дона», где подобные вопросы-молитвы, моления и голоса боли звучат еще более тревожно, эпически грозно.

Еще большим «оппортунистом», отступающим от классовой, «верхушечной» идеи, выпадающим из политического пейзаж эпический (хотя и напоминающий «революционного простака»!) пулеметчик Яков Шибалок из рассказа «Шибалково семя». Атаман из «Родинки» покончил с собой, увидев, что не удалось ему создать, сберечь, увидеть целым следующее звено в животворном цикле всепобеждающей жизни, увидеть живым сына, свою кровинушку. По сути дела, эта надежда была последним, что связывало его с огромным миром природы, пашни, никакие политизированные догмы такой связи не создавали. Политические однодневки сиюминутны, их риторика не имеет долговечных корней.

Яков Шибалок отступил от догм классовой ненависти во имя утверждения хрупкого еще звена своей будущей жизни, своего рода - новорожденного человека. Он бросил вызов всем, кто грубовато и по-хамски звал его переступить через завязь жизни, через слезинку ребенка. К тому же - наполовину ‹«вражеского»… И это решение, то есть внутренний сюжет» изумительной короткой новеллы по-своему ярче всех хитросплетений внешнего сюжета - любовной истории Шибалка и предательницы Дарьи, «подброшенной» бандой в продотряд, ставшей кучером у Шибалка на тачанке, сообщившей 6анде о дефиците патронов у красноармейцев и т.п.

Сейчас очевидно, что всякого рода сюжетные «хитросплетения» рассказа - поимка этой Дарьи, полураздетой, обиженной, лежащей «в бессовестной видимости» после пребывания в банде, после рождения ребенка и ее «шпионажа» в пользу банды, - всего лишь «строительные леса» характера Шибалка, опоры для развертки его комичного, стыдливого рассказа. Мы видим, что эта душа имеет много… душ.

Вероятно, Шибалок так и не понял смысла предсмертного признания этой женщины, страшащейся своей смерти при родах, сознающей свою вину перед доверчивым Шибалком. «- Смертынька в головах сидит, повинюсь перед тобой я, Яша... не знаешь ты, какую змею под рубахой грел...›

Импульсивное признание, забвение стоило ей жизни: по приказу эскадрона, бескомпромиссному велению политической силы, Яков и убил ее. Но это был предел малой, сиюминутной классовой целесообразности!.. Все дальнейшее упрямство Шибалка, спасающего от свирепого и бесчувственного решения отряда росточек жизни, ребенка, - это поиск надежды на спасение, поиск опоры в споре с разрушительной, уничтожающей силой времени.

Никаких утопических обещаний, высокопарных (или бесчувственных) советов угробить сына шпионки Шибалок уже не слышит. Ему не нужно светлое будущее... царство идей без живого, родного существа. Этот стихийный «детоцентризм», помещение именно ребенка в центр всех исканий и усилий эпохи поражает сильнее всего. Хотя так нелегко дается герою его новая жизненная философия, далекая от «пулеметной» бескомпромиссности. «Детоцентризм» Шолохова в чем-то похож на подобное же «выдвижение» ребенка Андреем Платоновым в сердцевину своих коллективов, масс, в «Котлован» или коммуну «Чевенгура».

«Прощай, сынок, семя Шибалково! Расти. Ах, сукин сын! Ты за что же отца за бороду трепаешь? Я ли тебя не пестал? Я ли с тобой не нянчился, а ты драку заводишь под конец? Ну, давай на расставанье в маковку тебя поцелую...» - в самой интонации исповеди Шибалка, какой-то «жалкой», «шутейной», отражена известная смятость, раздавленность героя неожиданной суммой обстоятельств. Ведь он - убийца любимой женщины, матери этого ребенка. Он же - страстный, неодолимый, как сама жизнь, упрямец, жаждущий создать единственно прочное последующее звено в неостановимом цикле вселенной, свое продолжение - сына. Он же - существо, готовое жертвовать собой, но уже не во имя абстрактного будущего, не во имя малопонятной ему идеи, по-газетному изложенной, а во имя живого родного существа. Какой-то непосильный груз свалился на его голову и тяжесть его выразилась в этой виноватой, комически-жалобной интонации рассказа.

Комическая интонация смягчает (и скрывает) отчасти драматизм ситуации, в которой оказался жалостливый Шибалок. А скрывать многое было необходимо. Ведь это было время, когда сознание героя-простака с ружьем окружали всяческие трафареты, мыслештампы, звавшие к предельной беспощадности «ко всему старому», классово чуждому. Сам Шолохов в 20-е годы был буквально оглушен угрозами в адрес былой России: «Цыц! Пропадай, старая! / Не мешай, старуха, достраивать!» (А. Ясный); «Полумертвое Прошлое прет, / Лезет из брешей и скважин» (С. Родов).

Это была стихия слепой ясности, однозначности, исключавшая как позорный «гамлетизм» всякое многоголосие, скрытые, «внутренние сюжеты». Шекспировский Гамлет, сквозь сердце которого прошел раскол в мировом устройстве, пастернаковский Гамлет (он же Христос), что «вышел на подмостки» и жаждет угадать, «что случится на моем веку», скорее всего были бы восприняты как проповедники не богатства души, а двуличности.

Гуманизм Шолохова был в те годы едва ли всем понятен. Он мог быть истолкован превратно: мол, биологическая привязанность к жизни в Шибалке сильнее... классовой цели его борьбы! Может быть, потому возникло столь неожиданное единство трагической событийности и комических интонаций исповеди Шибалка? Шибалок и его сказ о себе нарочито сделаны смешноватыми, комичными. Он выглядит недотепой, не понимающим никаких абстракций, почти Иванушкой-дурачком... Только от такого существа и позволено было в то свирепое время ожидать робкой, наивной мольбы: дайте сохранить жизнь ребенку! Что без этого вся наша классовая борьба!

В рассказе «Чужая кровь» трагическая утрата своего сына, звена последующей жизни семьи, рода, тоска по сыну - все это нашло свое выражение в заботах двух стариков о раненом продкомиссаре Николае Косых. Старики буквально его выходили, назвали именем родного сына, изжили изначальную неприязнь к этому опустошителю их закромов с зерном. Одно обещание этого искалеченного человека остаться в их доме, вести хозяйство, вызывает бурную радость, «передающуюся» даже вещам, всему дому: «Прялка под ногою старухи радостно зажужжала, замурлыкала, наматывая на скало волокнистую шерсть.

Баюкала ли, житье ли привольное сулила размеренным, усыпляющим стуком - не знаю (выделено мной. - В.Ч.)».

Кстати говоря, эта прялка явится и в пространстве «Тихого Дона»: ее, прялку, с нитями, символизирующими неостановимую, непрерывную жизнь, увидит и Григорий Мелехов в родном доме после ранения, изумив мать пристальным взглядом на этот символ дома. Да и пуховые перчатки, которыми в «Тихом Доне» Котляров прикрывает голову от мух, слепней, рвущихся к присохшей ране, явятся впервые в рассказе «Семейный человек», где избитый красноармеец тоже прикрылся ими: «Кровь комом спеклась, перчатки пуховые на голове, чтоб не по голому месту били... Кровью напитались они и к волосам присохли».

Границы между большим и малым эпосом, как видим, то и дело размываются. Но новеллы от этого выигрывают.

...Роль случайности, рокового совпадения обстоятельств, причуд судьбы. Этот фактор для поэтики рассказа крайне важен. Каноническая новелла западного образца, даже модного в 50-60-е годы Э. Хемингуэя (за исключением, пожалуй, его новеллы-повести «Старик и море»), всегда основывалась, как мы сказали, на игре «Его величества Случая», на сюжетных узлах, образованных роковыми неожиданностями, поворотами и зигзагами жизненных, бурлящих сил, обманутыми ожиданиями. В ней всегда была - вспомним эксцентричные, занимательные новеллы американца О'Генри - устремленность к парадоксальному, как вспышка молнии, финалу, накопление подробностей для парадоксальной концовки. Вспомните его чудесную новеллу «Дары волхвов»: любящие супруги Делла и Джим сделали подарки друг другу к Рождеству, пожертвовав самым дорогим, что у каждого было. Делла отрезала косы, чтобы купить цепочку для часов Джима, он... продал часы, чтобы купить Делле черепаховые гребни. В науке это накопление, сгущение сюжетной энергии на острие финала называют «пуантировкой»: вспомните остроконечные пуанты на ногах балетных танцовщиц, «заостряющие», акцентирующее общее изящество, стройность фигур, полет их в танце... Естественно именно «случайность» становилась в такой лаконичной новелле измерительной единицей, важнейшим звеном сюжетного развертывания характера, тем, что Б. Пастернак назовет «судьбы скрещенья».

Нельзя, вероятно, утверждать категорически и безоговорочно, что Шолохов совершенно изгнал из новеллистики «случайное», занимательное во имя «закономерного», что он исключил какую-либо игру судьбы и случая. При всем отяжелении сюжетов именно закономерным, неотвратимым - то есть неизбежным торжеством революционных начал, нового! - в ряде рассказов стихийное течение жизни побеждает все рациональные схемы, расчеты. Собственно все страстные вопросы к жизни, моления о сыновьях, упреки матерей сыновьям из двух враждующих станов - это именно «нарушения» предписанной схемы, нормативов идеализации событий. Вероятно, можно сказать о присутствии во всем цикле «Донских рассказов» особой, материнской точки зрения на состояния вражды, раскола, в конечном счете самоистребления народа.

Но вторжение этой точки зрения в стихию жестоких схваток, сабельных атак, после которых самим бойцам снятся «в прах изрубленный москлявенький казачок, чье-то седло, облитое черной кровью» («Жеребенок»), - это такая устойчивая «случайность», которая меняет и состав событий, и борьбу абстрактных идей. Шолоховские герои порой страшатся этой неожиданной, вносимой материнским или отцовским чувством сложности. Но одновременно и уступают ее нажиму, воздействию. Так, в рассказе «Жеребенок» казак Трофим изумлен - и испуган и обрадован - тем, что его кобыла принесла жеребенка. Да еще смотрит на него, хозяина, с горделивой радостью! «Нашла время, нечего сказать», - говорит он, заметив, конечно, что жеребенок явился на свет во время артобстрела, что «ужас был первым чувством, изведанным тут, на земле». Эскадронный командир, сам охотно плетущий половник (корзинку) для вареников, велит (дважды) пристрелить жеребенка: «С жеребенком мы навродь цыганев будем... Что? Вот я и говорю, как цыгане!..» Второй раз он говорит более жестко и... еще более нерешительно: «...Вид у него домашний, а на войне подобное не полагается... Сердце из камня обращается в мочалку... Понимаешь, Трофим, хвост у него, ну то есть... положит на спину, взбрыкнет, а хвост, как у лисы... Замечательный хвост!»

В итоге этого смешенья чувств, почти материнской заботы о жеребенке, тонущем в коловерти донских волн, кричащем («и крик этот до холодного ужаса был похож на крик ребенка»), случилась беда: Трофим, спасавший жеребенка, погиб после выстрела офицера…

Прялка, жеребенок, расплескавшееся обдонье, то есть текучие воды Дона, его пойма, даже пуховые перчатки, то есть связанные чьей-то материнской рукой, - сколько этих символов дома, рода, семьи окружает героев «Донских рассказов»!

Все шолоховские «осложнения», внезапные отяжеления сюжетов - скажем, внезапно явившийся на пути продкомиссара Бодягина замерзающий в степи ребенок, которому он отдал коня («Продкомиссар») - носят предельно эпический характер. Они не рассчитаны на занимательность, на ошеломляющие сюрпризом формы, неожиданной концовкой. Да и какой же это сюрприз, если в финале «Продкомиссара» мы видим тот уголок степи, где замерзал ребенок, где состоялся последний бой Бодягина, где он погиб?.. Может быть, вообще писатель осознавал: гражданская война - слишком страшное, дробящееся на множество трагедий событие, чтобы искать в нем мелкую событийность, эффектные развязки?..

Иные сюжеты, повторяясь, варьируясь, вносят в «Донские рассказы» привкус приключенческой романтики. Так, в рассказе «Алешкино сердце» мальчик-батрак, подслушав беседу бандитов с хозяином, украдкой сбежал из дома и доложил красным, что завтра, заполночь бандиты готовят внезапный набег на красноармейцев. В рассказе «Нахаленок» дед послал Мишку сказать о банде... В рассказе «Родинка» мельник Лукич сообщил продотрядникам, что «вчерась наехали ко мне банды эти самые...».

Временами ощущается, что закономерное, предугаданное слишком явно проступает сквозь все естественные случайности. Сюжеты рассказов от этого как бы застывают, слишком «отяжеляются», становятся монументальными. И молодой создатель «малого эпоса» прибегает к любимому приему оживления, драматизации сюжета нарушением схем; он вводит как активных соучастников всех конфликтов, социальных драм природу, весь окружающий мир.

Только ли отрицательный аспект акцентируется - в характерах, в ситуации - скажем, явлением такой частицы, такого «персонажа» природы, как волк? Так ли он однозначен?

Во время атаки на бандитов в «Родинке» «из бурелома на бугор выскочил волк, репьями увешанный». В рассказе «Коловерть» в момент казни красноармейцев следует развернутое описание неостановимой жизни природы: «Ночь свалилась беззвездная, волчья. За Доном померкла лиловая степь... Ночью щенилась волчица: стонала как женщина в родах, грызла под собой песок, кровью пропитанный...» Она, волчица, услышав два «сиповатых винтовочных выстрела и человеческий крик», «завыла хрипло и надрывно...». В рассказе «Смертный враг» обиженную волчицу «использовали» как орудие мести: она пришла за своими волчатами во двор одного из казаков и зарезала двух овец и корову.

Волк в новеллистике Шолохова - «набедивший волк» в «Родинке», «обижаемый» войной волк в других рассказах - это активнейшая часть природы: он то подчеркивает озверение людей, их бесчувственность к разорению жизни («за перелеском кто-то взвыл по-звериному и осекся» - в «Родинке»), то заставляет героев оглянуться на себя, увидеть себя частью вечно живущей природы.

В других случаях природный мир вторгается в борьбу двух станов, в голоса, повторяющие догмы размежевания, еще более активно.

«Солнце окуналось в сверкающую белизну Дона медлительно, словно хотело поглядеть на то, что не делалось при дневном свете» («Бахчевник»).

«Ночь неуклюже нагромоздила темноту в проулках, в садах, в степи. Ветер с разбойничьим посвистом мчался по улицам, турсучил скованные морозом голые деревья, нахально засматривал под застрехи построек» («Смертный враг»).

Это соучастие природы в еще большей мере усиливает сгущение, концентрацию конфликтности в каждом рассказе. Как усиливают ее, эту сгущенность, и сближенность недругов, резкие жесты, деяния, речения героев, то и дело готовых ударить, выпороть, в кровь избить с ним несогласного. Не случайно в рассказе «Шибалково семя» употреблено слово «киповень»: «Поднялся промеж них (казаков, друзей Шибалка. - В.Ч.) киповень. Спервоначалу хотели меня порубать...» Потребовалось немалое упрямство, другая «киповень» в самом Шибалке, чтобы... убедить сослуживцев: «...поимейте вы сердце к дитю». «В нем мы с ней (то есть со «шпионкой». - В.Ч.) половинные участники, мое это семя, и пущай живым оно остается».

В целом для реализма Михаила Шолохова - новеллиста характерно именно резкое сближение антагонистов, взрывная концентрация конфликтности на клочке пространства: в одном хуторе, в соседствующих домах, в одной семье. В трагедийном рассказе «Семейный человек» паромщик Микишара исповедуется случайному прохожему о драме в своем доме, о том, как он убил сына Ивана - чтобы уцелеть самому как хранителю, кормильцу остальных семерых детей! - и как дочь Наташа повторяет ему, убийце: «Гребостно (то есть противно. - В.Ч.) с вами, батя, за одним столом исть...» Ему невыносима вся огромная, в сущности шекспировского масштаба, драма, поглотившая его. И до конца жизни он, видимо, будет помнить последнюю беседу с сыном Иваном, беседу без полутонов, без подробностей:

«- Батя, все одно в штабе меня убьют, на смерть меня гонишь! Неужто совесть твоя досель спит?

- Нет, - говорю, - Ваня, не спит совесть!

- Ане жалко тебе меня?

- Жалко, сынок, сердце тоскует смертно.

- А коли жалко - пусти меня... Не нажился я на белом свете!

Упал посередь дороги и в землю мне поклонился до трех раз...»

Вторжения природы, явления таких «персонажей», как «волк», «жеребенок», не просто усиливают сгущенность действия, активность суда совести, остроту и боль материнского взгляда на резню и жестокость. Временами создается впечатление, что молодой автор все время ищет способов исправить разрушительную работу абстракций, «крайностей», догм, мнимых истин - времянок, попросту безрассудного одичания, «оправдывающего» насилие, жестокости.

С чего бы, казалось, в рассказе «Кривая стежка» герою-жениху, получившему отказ в семье сельской красавицы Нюрки, брать в руки ружье и... выслеживать мать этой любимой им девушки? В итоге он убил невесту, случайно надевшую материну кофту...

Этот способ вымещения обиды, разрешения конфликта пришел из самой атмосферы гражданской войны. Слишком часто рассуждали: «Ваше слово, товарищ маузер». Герои-антагонисты чаще всего сведены, сближены войной так, что при малейшем обострении отношений, в кризисной ситуации они не имеют особого промежутка, паузы, простора для выбора менее «револьверных» средств борьбы.

Шолохов словно предугадал ситуацию в романе А. Платонова «Чевенгур». В нем один из персонажей говорит о способах «убеждения», вынесенных многими из эпохи гражданской войны.

«- Оттого вы и кончитесь, что сстреляете, а потом спрашиваете...»

И хотя другой герой этого романа Копенкин опровергает такой способ общения, диалога» власти и несознательного народа, говорит, что «наша власть не страх, а народная задумчивость», то есть всеобщий поиск, раздумье, взаимное снятие противоречий, в итоге все же крутой жест, деяние, «выстрел» опережает «беседу».

Классическая новелла Шолохова «Судьба человека» (1957) прояснила одну из самых характерных особенностей его новеллизма и в целом эпического мышления: в его прозе всегда присутствует не только изображаемый мир с его конфликтами, судьбами людей, но изображается сам автор-повествователь, постигающий и оценивающий этот мир всезнающий автор. Если эпический роман, как мы говорили, «дом из слов, в котором можно жить всем» (то есть и «положительным и отрицательным» героям, прошлому и настоящему), то самым главным «обитателем» его, хотя часто незримым, не являющимся является именно повествователь.

Вспомните, как кончается «Судьба человека». Выслушав исповедь Андрея Соколова, проводив их взглядом, автор признается: «Два осиротевших человека, две песчинки заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы. Что-то ждет их впереди? С тяжелой грустью смотрел я им вслед».

Эта концовка заставляет вспомнить и финал «Поднятой целины», где автор прямо говорит после гибели двух героев: «Вот и отпели донские соловьи дорогим моему сердцу Давыдову и Нагульнову». Да и уже упомянутая сцена в рассказе «Чужая кровь», когда старая казачка, выходив ненавистного вначале продармейца Петра, сидит за прялкой, вспоминается тоже. «Баюкает ли, житье ли првольное сулит размеренным, усыпляющим стуком - не знаю», - как видим, и здесь автор выходит из-за кулис.

Автор-повествователь все время стоит за плечами и Шибалка, и Микишары, и ‹председателя реввоенсовета республики» в одноименном рассказе с его уродливо-политизированным лексиконом. Но в еще большей мере он присутствует как носитель лирической стихии, мук сострадания и всепонимания в описаниях, объединяющих природное и историческое начало, пейзаж и человеческие состояния. Вспомните, как начинается рассказ «Жеребенок».

«Из хаты слышалось плачущее кряхтенье раненого пулеметчика. Изредка он вскрикивал резким осипшим голосом, перемежая крики неистовыми ругательствами. В палисаднике на шелковистом багрянце мака звенели пчелы. За станицей в лугу пулемет доканчивал ленту, и под его жизнерадостный строчащий стук, в промежутке между первым и вторым орудийными выстрелами, рыжая кобыла любовно облизала первенца, а тот, припадая к набухшему вымени матери, впервые ощутил полноту жизни и неизбывную сладость материнской ласки.

Здесь сближены деяния человека, несущие смерть всему живому, и наивное природное счастье живого существа, организма природы, заполняющего «промежуток» полнотой радости, счастья, цветения, пчелиного гудения. Сливаются воедино эти стихии в душевном мире повествователя. Повествование ведется как бы со стороны, автор делает вид, что лишь следит за тем «спором», который ведут природа и история. Но эта отдаленность обманчивая: все «внутренние сюжеты», потоки переживаний, система оценок связаны именно с повествователем. Под корой эмпирических подробностей все время пульсирует «сюжет» авторского сострадания, тревог, радости.

При анализе «Судьбы человека», основанной на преднамеренном выборе сказовой формы, предельно полном слиянии внешнего и «внутреннего» сюжетов, следует обратить внимание на искусство передачи нити повествования «из рук» автора... в руки героя с его структурой речи. Рассказ, правда, начинается с демонстрации активной роли автора. Это он с шофером поехал во время весенней распутицы в станицу Букановскую. Это он перебрался в ветхой лодчонке, «проклятом корыте», на хутор... Андрея Соколова, человека с печальным, испепеленным взором, и мальчика еще нет. Но они - близко.

Почти незамеченной остается обычно удивительная подробность, «намекающая» на их приход к переправе, в «сам рассказ» уставшего от войны, изработавшегося Андрея Соколова и его приемного сына Ванюшки. Дважды повторены два эпитета - «глухая осень», «терпкая горечь гниющей ольхи» (как бы тема Андрея Соколова) и несколько раз в пейзаже заявлены эпитеты, говорящие о весне, о неодолимой силе жизни: «сиреневая дымка тумана», «легкий ветерок нес извечно юный, еле уловимый аромат недавно освободившейся из-под снега земли» (тема юной жизни)... Вслед за этим и последовало появление Андрея Соколова и передача ему полномочий повествователя, сказителя.

И он выдержал испытание. Уровень языковой способности, речевой пластичности Андрея Соколова таков, что позволяет ввести в его речь (автокомментарий) и житейские афоризмы, формулы, и простенькие «речевые произведения», своего рода вехи вдоль сюжетной траектории судьбы. По сути дела, в «Судьбе человека» создана была яркая «языковая личность» героя, лаборатория живого слова со своим устойчивым лексиконом, «грамматиконом» и подвижным потенциалом смысловых оттенков слова (семантиконом).

«Формировали нас под Белой Церковью, на Украине...»; «Немец тогда (то есть в мае 1943 года) здорово наступал, и оказалась одна наша... батарея почти без снарядов»; «Куда меня только не гоняли за два года плена!.. Природа везде там, браток, разная, но стреляли и били нашего брата везде одинаково»; «Но он (немецкий комендант) смотрит внимательно так и говорит: “Ты закуси перед смертью”. Я ему на это отвечаю: “Я после первого стакана не закусываю”»; «А тут еще одна беда: почти каждую ночь своих покойников дорогих во сне вижу. И все больше так, что я - за колючей проволокой, а они на воле, по другую сторону» и т.п.

Эти обрывки единого монолога, речевой картины биографии героя, безусловно, далеко не полно, усеченно передают весь жизненный путь героя. О многом Соколов говорит очень бегло. Иногда новеллистическое сжатие материала, биографии героя порождает обобщения такого плана: «Били не за то, что ты - русский, за то, что на белый свет еще смотришь, за то, что на них, сволочей, работаешь... Били запросто, для того, чтобы когда-нибудь да убить до смерти».

Тяжело говорить об этом, тошно жить среди таких воспоминаний! Оценка пережитого вложена в интонацию, в своеобразное настроение героя, жаждущего не столько развернуть эпизоды плена, сколько отмахнуться от прошлого, выкинуть все из памяти. Герой и хочет и не хочет рассказывать! Его переполняет жажда исповеди, но он не знает, как сердцу высказать себя, боится и неестественной живописности рассказа и невыразительности, бледности его. Читатель не сразу заметит, пожалуй, что герой развертывает не историю событий (войны, плена, своего сиротства и встречи с Ванюшкой), а создает цельную летопись своих переживаний, самобытнейших душевных движений, глубоко концептуальную картину умирания и нового трудного сотворения личности.

Общая идея рассказа лишь однажды, в финале, высказана прямо: «И хотелось бы думать, что этот русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет все перетерпеть, все преодолеть на своем пути, если к этому позовет его Родина». Но эта идея выглядит приписанной, вставной. Важнее та неосознанная, не выговоренная ясно философия личного достоинства, гордости без самолюбия, надежды, что «залегает» в ткани отдельных сцен, диалогов и в известном смысле вне их, в некоем смыслообразующем целом.

Существует такое понятие - «экология культуры», то есть равновесие и взаимосвязанность процессов обновления и сбережения наследия, участия в формировании будущего не только модных, «последних произведений», но и всего наследия. Литературу никому не позволено... начать только с самого себя!

Михаил Шолохов - новеллист активно участвует, невзирая на икусственно созданную «немодность» целых массивов его прозы, в сбережении и обновлении «фонда преемственности», арсенала традиций. О нем можно сказать словами Б. Пастернака: «Мы были людьми. Мы - эпоха...»

Вопреки всему сейчас очевидно: была и есть именно «эпоха Шолохова» в истории русской прозы. Время явно укрупнило, возвысило личность художника, вполне реального, земного человека, юного «орелика» в 1926 году, до высокого статуса человека-эпохи. Рассказы Шолохова дают прекрасную возможность увидеть увлекательнейший процесс именно укрупнения, восхождения художника, просто человека до «человека-эпохи». Это ключ ко всей последующей судьбе великого эпического дарования. Он учит - без сухой назидательности - тому, что человека должна вести вперед глубочайшая забота о жизни, идея народосбережения, память о том, что «человек - твое первое имя». Время сокрушило миф о «ясном» и «беспроблемном» Шолохове, образцовом художнике соцреализма, о его равнении на эстетику «парадности» и заданного оптимизма. Вовсе не одни политические измерители приложимы к его творчеству, не одни заверения в праве революции на насилие, на регламентацию чувств, страстей. «Донские рассказы» - яркое свидетельство глубочайшей независимости художника от эстетики полуправды. И о них можно, как и об эпопее «Тихий Дон», сказать словами А. Ахматовой: «О есть неповторимые слова, / Кто их сказал, истратил слишком много».

«Тихий Дон» М. А. Шолохова

Как прославленного брата,

Реки знают Тихий Дон.

Пушкин

Уходят люди, и часто уже некого спросить, как там было, в революцию. А без лица какая же жизнь: это история, собираемая из бумаг.

К счастью, сохранилось, как в каком-то странном отпечатке в облаках, все, что происходило тогда на земле: хочешь - подойди, поговори на выбор с каждым, хочешь - поднимись к обозрению целого, и все с одинаковой правдой; это «Тихий Дон» М. А. Шолохова.

Чем дальше, тем больше изумляет нас эта книга.

Известно, как далеко должно отойти произведение от больших событий, чтобы выступил вперед их смысл. Как говорил Толстой, взявшись за роман о декабристах: «Видишь, что колебание фигур на этой картине прекращается и все устанавливается в торжественном покое истины и красоты». Это - возникло тотчас же, без оттягивающего срока, никак не в покое, и с безошибочным распределением всех участвующих в деле сил, так что будущему ничего не оставалось в нем исправить, - напротив, скорее сверяться с ним.

Известно также, какой сложной мыслью старался победить свои проблемы в литературе ХХ век. Сколько построений, гипотез, отточенных форм! Здесь - общечеловеческие идеи, размах которых захватил и вопросы прежних великих писателей, открылись вдруг без символического языка, темных ассоциаций, в непроизвольном бытовом поведении рядовых людей. А дерзость их испытания оказалась ничуть не меньшей, чем у Достоевского; только не через сомнения идеологов, а в людской массе, и часто далеко не в пользу тех же идеологов. «Спутали нас ученые люди, - замечает человек, которому довелось испробовать их все на себе, Григорий Мелехов. - Господа спутали! Стреножили жизнью и нашими руками вершают свои дела...»

Удалось это, вероятно, потому, что Шолохов поддержал главное в нашем народе - искание правды. Он доказал, что те самые вопросы, которые ставят высшие умы, народ решает у себя практически, так как именно на этом уровне от них никуда не денешься и в библиотеку не уйдешь, но каждым шагом обязан отвечать - немедленно и нередко головой. Он показал, что такие решения могут быть ответственней самых остроумных, обоснованных, блестящих - и глубже.

Причем решается здесь не какая-нибудь удельная правда, но правда для всех. За нее пошла схватка, так как практически же было доказано, что всякая другая не дает удовлетворения. «О чем было думать? - колеблется, пав духом, Григорий. - Зачем металась душа, как зафлаженный на облаве волк, - в поисках выхода, в разрешении противоречий? Жизнь оказалась усмешливей... Теперь ему уже казалось, что извечно не было в ней такой правды, под крылом которой мог бы посогреться всякий, и, до края озлобленный, он думал: у каждого своя правда, своя борозда». Повсюду светит сквозь упорный мрак большая идея.

И нет, кажется, у Шолохова человека, который бы не определял себя в отношении к этой правде. Отступившие или забывшие о ней как-то списываются из жизни, исчезают; на их место заступают другие, с собственным мнением; но, приглядевшись, мы замечаем что это собственное мнение каждого есть его представление о главном. За него идет несмолкающий спор.

Вот почему нет, наверное, более подходящей книги, чтобы задуматься над смыслом нашего времени, чем «Тихий Дон», И то, что она написана на русском языке, не просто предмет гордости, но возможность обдумывать этот смысл всеми, от мала до велика.

В ней тонут иные точки зрения. Не то чтобы в романе был какой-нибудь претенциозный замысел их превзойти: охват действительности так велик, что мы наблюдаем, как они рождаются в жизни сами и занимают в ней уже не то место, какое мы привыкли за ними узнавать, - целые художественные направления.

Возьмите студента Тимофея из четвертой части книги. Попробуйте вообразить его отдельно от романа - литература «потерянного поколения» не может не встать перед глазами. Зачем, спрашивается, Шолохов его описал? Затерянная ненужная биография. Занят самонаблюдением, ведет дневник... Идет мировой разгром, а он с самомнящей точки зрения справляет какие-то иронические приговоры, радости; сильно занят превосходством над ним в определенной области Лизы Моховой... Но, задав эти вопросы, сразу же понятно и зачем: как раз для того, чтобы он выглядел, каким он действительно был на фоне истории. Если бы автор писал картину с его точки зрения, была бы знакомая нам литература страданий, крови, грязи, оплевания небес. С восхищением и яростью сопереживали бы мы его ответ атаману: «Дурак вы, Андрей Карпович» и т.д. А здесь оттого так и поражает простота и бессмыслица его гибели с сумкой бумажек, что происходит она на фоне большого смысла, которого он не увидел и участвовать в котором не сумел.

Или, скажем, литература «белой гвардии», выше других проявившаяся у раннего Булгакова. Есть ли ее соответствия в «Тихом Доне»? Несомненно. Чего стоит один безвестный вахмистр, который, отступая от красных, когда «офицеры поразбежались», вез с отпавшими на морозе пальцами орудия: «- Жизни решуся, а батарею не брошу»... Никому не нужный Тушин, есть ли что-нибудь безотраднее? Конечно, мы сразу узнаем их, этих бывших чеховских Федотика и Роде, полковника Вершинина с дочерьми и доктора Астрова, преданных России и зашатавшихся теперь. Многие из них перешли на сторону народа, со многими потом, использовав их как «спецов», по-своему обошелся тогдашний Предреввоенсовета; да и «обстоятельства острой классовой борьбы во время гражданской войны, - как сказал позднее Шолохов, - были таковы, что не всегда одни люди судили правильно о других». То есть, если оставаться внутри этих впечатлений, на вопрос, куда идти дальше, ответить будет очень нелегко.

Однако не было еще художника, который бы с такой убедительностью призвал каждого взглянуть поверх собственной головы и признать, что она не единственная в мире. Что есть общая правда, которую нужно понять. И он умеет сказать это лучшим.

Пусть требования эти громадны. Пусть порой они выше нашей способности им ответить. Шолохов неотступно дает понять, что в нас не осталось бы ничего человеческого, если бы мы этих ответов не добивались. Оттого и кричит, домогается у Гаранжи Григорий: «Что же делать? Говори, гад! Ты мне сердце разворошил», и просит Иван Алексеевич: «Я словами не справен по причине темноты своей и малой грамотности. И я до многого дохожу ощупкой...» - становясь там, в чем уж уверился, железным.

Ради такого понимания люди идут на жертвы, даже поддаются на обман, потому что Шолохов открывает, что и против этого народ нашел свое средство: раз обманщик завлекает чем-то дорогим - заставить его быть тем, чем он обманывает, и в таком размахе и подлинности, как он и не подозревал. Идет поглощение - встречным движением - колебаний, ошибок и отклонений от общего пути.

Поэтому когда нас спрашивают за рубежом, что это за понятие, которое вы постоянно употребляете, народность, мы говорим: читайте Шолохова. У него эта масса, которая жила раньше у подножия пирамид и молча, с восхищением ли, враждебностью, следила за нарастающей красотой культуры; которую классики испытывали, вопрошали, а она отмалчивалась, не имея общего с ними языка, вдруг встала и заговорила тысячами голосов, ни одним не повторяясь, и с тем же (по меньшей мере) напряжением внутренней жизни, как просвещенные натуры Руссо или Толстого, искатели Достоевского. При этом Шолохов избежал и умиления перед народом, и брезгливости перед скопившейся в нем тьмой, между которыми металась литература.

Карамзин сказал: «И крестьянки любить умеют». Смеются над ним, приводя эти слова, забыв, что сам он произнес их в насмешку над барами, последним из которых был чеховский Гаев: «мужика надо знать... мужик меня любит». Но правда, что его Лиза любила все-таки как барышня, «барышня-крестьянка». И долго еще, до самых последних дней русской классической литературы, крестьянки в ней любили, подражая: то «жадно глядя на дорогу», то робко постучав в окно вагона, как Катюша Маслова, - «и, полно, Таня, в эти лета мы не слыхали про любовь», будто и впрямь ее не было. Если же кто и решался заглянуть в самостоятельный их мир, то лишь затем, чтобы содрогнуться и пожелать им скорее его покинуть.

«Тихий Дон» снял и эту пелену, и из неведомой страны заговорила страсть, не знавшая подражаний, с напряжением, богатством, тонкостью и душой, которые считались раньше привилегией специально воспитанных натур. Среди прочего эта книга пришла и как совершенно новый любовный роман, что потянуло к ней миллионы читателей. Невидимый источник, открывшийся в ней, помог удержать целомудрие среди самых смелых описаний, то есть не дал распасться чувству на «романтизм» и «пол», идеал и низменную потребность. Для литературы ХХ века это был освобождающий пример (тому, конечно, кто способен был его принять).

Та же сила помогла Шолохову решить чрезвычайно трудную для писателя задачу - какой любовью заинтересовать: запретной ли, ничему не подвластной, или хранящей дом и верность. Сам Толстой не выдержал ее тяжести и хоть объявил, что ведет в романе «мысль семейную», и грозный эпиграф поставил, не сумел перетянуть на свою сторону читателей, в большинстве и до сих пор оставшихся с Анной. Убедителен, как всегда, ответом Татьяны был только Пушкин.

Но Шолохов вывел всю проблему из поставленных пределов. Он раскрыл в неоспоримой правоте безоглядный тип (не забыв, впрочем, отметить ее «порочную красоту», «порочно-жадные губы» и т.п.); он же не обошел равным вниманием ее соперницу с ее стойкой чистотой и попыткой победить в Григории зло молчаливым примером, так что смерть Натальи и ее прощание с детьми вошли в лучшие страницы мирового искусства (семейный тип навсегда остался у Шолохова в недосягаемой высоте, например, сцена на вокзале Соколова с женой в «Судьбе человека»). Но главное, он убедил нас в том, что и эта история решается не просто между «тремя», а в том самом необъятном смысле, которому посвящен роман.

Иначе говоря, эта книга выводит нас на простор, откуда ясно видишь, что свет еще ни на чем клином не сошелся. Шолохов не боится ничем нас разочаровать. А его резкость и смелость в обнажении человеческих отношений таковы, что прежняя литература отодвигается в сравнении с ним куда-то назад, в благодушное уговаривание или подставной образец. Посмотрите, как между прочим сказано у него о Листницком и Ольге: «Он стал бывать у нее ежедневно. К сказке тянулось уставшее от боевых будней сердце... И он наедине с собой рассуждал, как герой классического романа, терпеливо искал в себе какие-то возвышенные чувства... быть может, желая прикрыть и скрасить ими наготу простого чувственного влечения. Однако сказка одним крылом касалась действительности: не только половое влечение, но и еще какая-то незримая нить привязывала его к этой, случайно ставшей поперек жизни женщине».

Классический роман помянут здесь рядом со сказкой, в том же почти значении, и в атмосфере «Тихого Дона» так оно и есть. Хочешь погрузиться в сон золотой, как Листницкий, - иди, подтверждения найдутся: так и называл муж эту Ольгу, - «тургеневская женщина». Тургеневские женщины есть, они живут, но - лишь «касаясь» действительности. Нужно уметь взглянуть ей в лицо.

Таков и язык этой книги. Поднимите шолоховскую строчку к глазам, и вы увидите жизнь. Никаких слов, потому, что за каждым - поворот непредвиденной правды. Конечно, и в ней может заблестеть какой-нибудь особенный слог, как, например, Дарья вдруг незаметно для себя переходит на былинный язык: «Расскажи-ка, родненький куманек... как ты мужа моего, Петра Пантелеевича, убивал-казнил?»; или безлично-казенный: «Штокман с присущей ему яркостью... обрисовал борьбу капиталистических государств за рынки и колонии». Но всегда сообразно минуте, нигде не выливаясь в отдельный стиль, который бы окрашивал собою жизнь: она сама его окрашивает.

Дело доходит до недоверия слову. Это старая тема русской литературы, и у Шолохова она никак не выделена, но проявляется постоянно. Говорится одно, совершается другое, и совсем не потому, что говорилась ложь. «Можно надежду иметь, что больше не уйдешь?» - спрашивает Степан. «Не уйду, - просто ответила Аксинья». Она, конечно, ушла, и навсегда, хотя в момент произнесения этого никак нельзя было предвидеть. Обратный пример: подъесаул Шеин обещает Подтелкову под аплодисменты галерки, что, мол, казаки «очнутся - и тебя же повесют». Пророчество сбывается. Но за кем остается правда?

Что же -«слово, тьфу слово», как говорил Ноздрев? Нет, великая сила, но только средство правды, а не она сама. Поэтому люди Шолохова могут смело говорить противоположное, прибиваясь к единственному и основному. Дед Гришака, например, который упорно думал, вовсе не растительно жил; он не испугался перемен, ходил в лампасах и с крестами: «Я, соколик, верой-правдой своему белому царю служил. А власть эта не от Бога. Я их за власть не сознаю». Но когда взяли кулаков, в том числе его сына, он же Григорию объяснял: «..супротив Бога шел, народ бунтовал супротив власти. А всякая власть - от Бога. Хучь она и анчихристова, а все одно Богом данная».

С течением времени эта способность видеть под корою жизнь становится все дороже. На поверхности современный человек часто выложен шаблоном; писатели нередко его и воспроизводят, в уверенности, что говорят правду. Конечно, это правда. Но какая - правда клетки, в которую заключена душа. Функциональные скорлупы, а не люди, вот кого они пишут и общению которых посвящают целые тома. Не помогает и ироническое перевертывание, так как материал остается у той же поверхности, а от дробления и чисто отрицательного взгляда прозрачность только убывает. Шолоховский образ в этих условиях выполняет неоценимую роль: он продолжает поднимать изнутри - навстречу читателю - непредставимую, раскрытую к общению правду.

Хотя, как ни странно, его естественность и простота способны сослужить ему плохую службу. Большие блага могут приниматься как должное, даже не ощущаться, что они есть. Шолоховский «Тихий Дон», подобно лесу, глотающему дым, тоже незаметен в своей работе; при этом забывается, что она производится вовсе не природой, а человеком, создавшим этот массив. В сравнении с привычной литературной величиной он в своих размерах трудно обозрим и бывает для нее невидим.

Так, скажем, в дневниках, опубликованных «Вопросами литературы», известный романист Макс Фриш размышляет об успехе в современном мире ординарных книг. «...почему? Вероятно, по той же причине, по какой Европа не имеет больше эпической поэзии, какую имеют американцы, какую могли бы иметь русские». Сожаление вполне искреннее: Шолохова для Фриша не существует. И, со своей стороны, это суждение последовательно: если Шолохова нет, тогда, действительно, многие литераторы, не выходящие из поиска, в том числе «нравственного», - значительные писатели, а их желание отгородиться от «любителей почитать» в чем-то справедливо. Но если он есть?

Попробуем взглянуть на прямые возражения роману. Они интересны, показательны и могут оттенить сделанное Шолоховым лучше, чем иные хвалы.

Тем более когда их высказывает крупный авторитет, как, например, Брехт. В высшей степени характерно, что самого имени Шолохова он избегает. Послушаем:

«Знаменитый роман советского писателя состоит из двух толстых томов. Прочитав восемьсот страниц, я все еще не знаю, как живут эти люди, внутренний мир которых заполняет множество страниц. Мне не ясны их занятия в сельском хозяйстве, не ясна, конечно, и их подлинная внутренняя жизнь. Кое-что узнаю я о том, как они отвечают известным моральным требованиям, которые перед ними поставлены, кое-что - об изменениях, внесенных новыми обстоятельствами в их любовные отношения, родительскую любовь и так далее.

Ни в коем случае я не хотел бы пренебрегать подобными романами, традиционный стиль которых в каждом мгновении препятствует изображению новых вещей. Если я говорю, что они написаны без искусства, то совершенно честно при этом думаю, что охотно отказался бы от самого искусства, если бы оно мешало появлению подобных документов. Но я все же не верю в это».

Идея возражения ясна. Это не искусство, а необработанная материя. Как если бы был вырезан из земли большой пласт и положен перед читателем: разбирайся, коли есть время. Нет контроля, меры, не говоря уже о современной форме, - собственно, того, что должен был бы сделать художник: подчинить, организовать текучую жизнь, без чего она не более чем документ. Запомним эту логику: она повторяется в приложении к Шолохову и имеет отношение к основным художественным спорам времени.

Ее воспроизвел, например, Грэм Грин, автор «Тихого американца». Тогда еще не знаменитый писатель, а обозреватель «Спектейтора», он натолкнулся среди книжного потока на «Тихий Дон». Роман был, правда, плохо переведен, с пропусками, и только в первых двух частях, но основное обрисовалось отчетливо.

Книга понравилась Грину. «Только высокое литературное мастерство, - написал он, - могло заставить людей другой расы поверить в эти варварства казацкой жизни, ничего не фальсифицируя, - вожделение на сеновале, насилие в сарае, роды под забором... Можно представить себе, в какую “тоску по менее интеллектуальной жизни” превратил бы все это Дэвид Херберт Лоуренс» (в то время наиболее обсуждаемый английский романист).

Но - внимание:

«Жизнь группы людей не может сама по себе быть предметом романа: предмет должен быть достаточно определенным, чтобы сообщить ему форму. Джойс, взяв в «Улиссе» целый округ, был вынужден ограничить себя, сжав время действия и несколько произвольно заключив его в классические рамки. Роман г-на Шолохова не имеет единства времени или места: мы следуем за донскими казаками с их хутора на фронт, с фронта в Петроград, а небольшие вставки с описаниями природы (Дон весной, летом, осенью, зимой) - слишком механическое средство, чтобы придать рассказу единство. Это слабость, которой, конечно, мы можем пренебречь ради эпизодов: трагической истории любви Бунчука, красного агитатора, и Анны, девушки из его пулеметной команды, - красиво развернутой на фоне революции, пулеметных лент и расстрелов, уличных боев, - но освещенной урывками; судеб казачьих станиц, которые являются главной темой г-на Шолохова.

Не видно причины, почему этот роман начинается или кончается там или здесь. Нельзя сказать, чтобы отсутствовала экономия в описании каждого эпизода: но этих эпизодов слишком много. Если в них и есть какой-либо сюжет, в чем я сомневаюсь, он теряется в узорах ковра... Критические замечания Джорджа Мура в адрес «Войны и мира» применимы ко всем романам, пытающимся дать иллюзию жизни без должного выбора».

Грин говорит о том же - о форме. Он хотел бы видеть ее у Шолохова, но вынужден ему в этом отказать. При этом он ясно формулирует, о чем идет речь: нужно найти нечто такое, что могло бы «сообщить предмету форму», или, если перевести буквально, «наложить форму», что по-русски без пояснений не скажешь. Между тем это распространенное, особенно после Джойса, понятие означает, что современный художник должен изобрести нечто, способное заковать неуправляемую жизнь. Форма, сотрудничающая с «предметом», мыслящая вместе с ним, использующая его бесконечно гибкие очертания как язык, сообщающий о целом, в этом понятии невообразима.

Но - не остановимся и посмотрим еще, раз уж приглашает Грин, что сказал в книге «Признаний» (1919) о «Войне и мире» Джордж Мур. Потому что в самом деле за Толстым здесь и Шолохов, и все направление, проходящее через наше время.

Этот малоизвестный у нас писатель? выразил с замечательной резкостью раздражение профессионала против вторгшихся в его садик стихий.

«Книга длинна, но если бы она была ив три раза длиннее, многие сцены остались бы ненаписанными. Легко представить себе, как Толстой просыпается среди ночи, вспомнив, что он не изобразил еще соревнования яхтсменов, и кричит, проснувшись в другой раз: “я забыл заутреню”, - и откидывается на подушках, стараясь утешиться тем, что описал уже многие религиозные церемонии - с дотошностью путешественника, рассказывающего про обряд только что открытого им племени. Ибо никто из писателей не пытался состязаться с природой так упорно, как Толстой. Как умный человек он должен был бы понять, что в конце концов все равно потерпит поражение; но он был также одним из тех людей, которым все просто и ясно, кроме очевидного; и потому «Война и мир» являет собой произведение заведомого чудака. Несмотря на талант, открывающийся в каждом описании, трудно избавиться от впечатления, что перед нами пловец, который решился состязаться с поездом, идущим вдоль берега».

Это говорится так, словно Анна Каренина стояла перед Толстым, Аксинья - перед Шолоховым, а они «описывали». Словно бы забыто, что эти лица и события нужно было сначала создать, чтобы они поселились среди нас, как живые (способность, отличающая подлинных художников), - и не только, и даже не столько: чтобы каждый шаг их был не просто «изображением», а проверкой и испытанием того, о чем мы думаем, движением идеи... От «налагаемой формы» это в самом деле очень далеко.

И это говорится так, будто не бывает событий, смысл которых можно передать, лишь перебрав полный круг относящихся к ним «эпизодов» - например, революция или народная война. Понятно, что иная нужна для этого сила: как говорил Тургенев о Толстом, что «это слон» - «он может и бревно поднять, и бабочку с цветка снять»; понятно, что она не везде обязательна и не со всем соизмерима, что ее единство складывается не из внешних связок, и сразу его не увидишь; но это не повод, чтобы не замечать слона.

Есть у Мура еще мотив, различимый и у Грина в словах о «варварстве казацкой жизни»; он способен кое-что дополнить. Мур пишет о Толстом: «...Меня не удивило бы, если бы этот реализм оказался в значительной степени обязан фольклорному наследию; было бы странно, если бы элементы народного не присутствовали в произведении мужика, который начитался западной литературы и познакомился с западной наукой». Хлебнул, бородатый, западной цивилизации и пошел гулять... где уж тут, среди непреодоленных «элементов народного», высокому и взяться. То есть это то самое отношение, которое, как мы помним, точно схвачено у Шолохова, когда на призыве члены комиссии обсуждают Григория, не решаясь определить его в гвардию: «Нель-зя-а... очень дик. Вообразите, увидит государь такую рожу...»

Нет, все-таки рано жаловался Фриш, что в современной Европе нет эпоса. Он существует. Он существует - отвечая на вопрос, возможно ли что-то подобное «в эпоху пороха и свинца», - как наиболее глубокое выражение этой эпохи в ее ключевом событии - революции. И его герои так же важны для нас, как герои Гомера для классической древности. Переживая их судьбу, мы входим в основы переменившегося мира; они воплощение сил, положивших начало этому миру, и вместе образуют круг, очертивший его главные, далеко еще не решенные проблемы. И так же, как и у прежних, в этой книге многое не для поверхностного понимания. Мысль ее не бегает, куда хочет, но везет, впрягшись, существо мира. Тяжелые, непосильные тогда вопросы обступают в ней человека; но объединяющая их правда не дает упасть, - поднимаясь там, где ее не ждали, предупреждая об опасностях и оставаясь везде, вплоть до преходящих мелочей, современной.

Подавленного, близкого к катастрофе Григория встречает в банде Фомина некий Капарин. Посмотрите, что он говорит ему, какой предлагает выход: «Надо искать какие-то новые формы борьбы... Надо расстаться с этим гнусным народом. Вы - интеллигентный человек...

- Ну какой там из меня интеллигент, - усмехнулся Григорий. - Я и слово-то это с трудом выговариваю.

- Вы офицер.

- Это по нечаянности.

- Нет, без шуток, вы же офицер, вращались в офицерском обществе, видели настоящих людей...»

Поставьте сюда вместо офицера каких-нибудь других «настоящих людей» - и вы увидите способ, которым можно увести человека далеко-далеко от взятой дороги. И это будет только деталь в продуманных, обобщенных для нас путях истории, которыми движется вот уже более полувека «Тихий Дон».

«В душе моей радость неуемная...»: письма

Москва

20-го ноября с/г. (1924)

Милая моя Маруся!

Кажется, дня два назад я писал тебе письмо, а сейчас хочу еще набросать письмо, но уже более подробное. Я знаю, что тебя особенно интересует, как и где я помещаюсь, что ем, где сплю; вот по этим вопросам и буду тебе отвечать. Настроение у меня, моя родная Марусенок, все то же. Думал, город встряхнет, а оказывается, иначе. В Каргине я чувствовал себя бодрее. Сегодня только собрался сходить в кв. 5 за постелью. Прихожу, Ек. Алекс. и Мария Алек. встретили. Мар. Ал. хрипит и трещит по-прежнему (хрипит от кашля, а тарахтит по привычке). В нашей комнате живут четыре рабочих. Стою, разговариваю с Марьяшкой и никак не могу удержать смеха! Знаешь, как она умеет балабонить с подниманием бровей, закатыванием глаз под лоб и с ея неподражаемым пафосом?.. Смех!.. Стою, а дурацкая улыбка ползет по моему лицу. Ей-Богу, чуть не расхохотался, а она-то сыпет!.. Негодует на меня и на Леона, ведь ея Ваня (сын, бывший с труппой Художест. театра за границей) приехал и теперь, изволите ли видеть, бегает по городу - комнаты не найдет. Катерина и Яков Ив. любезны до высшего и до большого степени. Достал с полатей чашки, и с Катеринкой пошли в сарай. Взял койку, тюфяк, подушки - все в целости (даже стружки с перины) и лежит в том виде, в каком мы оставили все, уезжая. Эти два дня я пытался при помощи дворничих стряпаться, и представь такие результаты: вчера утром пошел купил у «сыроваров» мяса 1 ф. на щи и котлеты, 1 ф. картошки, 1 луковину, 2 ф. Пшена, 2 ф. сахару-песку. В своей банке сварил чудного супа, сжарил 2 котлеты с картофелью. и не поел всего... Можно бы 2 наесться, и все это за 50 к. Мясо стоит 24 к. ф., картофель 3 к., пшено 7 к., сахар 26 к. - и все в этом роде. Словом, за рубль в сутки можно, Маруся, есть по горло!

Забрал я тюфяк и все остальное, пришел в квартиру и встосковался по тебе. До того взяло за печенки, что хоть вон беги.

Теперь, моя любимая, дело за квартирой. Как только попадется комната, так немедля еду за тобою. Не робей, моя милая! Как-нибудь проживем. Гляди, еще не лучше и не хуже других. Зарабатывать в среднем буду руб. 80 в м-ц, да тебя устрою. А проедать будем 35 - 40 р. Это самое большое. Следовательно, от одного моего заработка будет оставаться 40-50 р. в м-ц. Туфли великолепные лакированные стоят 25 р. Простые, очень хорошие - 15 - 20 р. Платье шерстяное 15-19 р. и т.д. Костюм мужской 30- 40 р. хороший, ботинки 15- 20 р. Если все будет благополучно, то будет очень хорошо. Был в академии. После чистки выбыло 1280 человек. Всем, не бывшим на чистке, вменено в обязанность сдать минимум к 1 февраля, т. е. через два м-ца. «Коловерть» и «Вагон № 307807» отнес: первое в «Кр. Ниву», второе - в «Прожектор». О результатах вскорости напишу. Пиши скорее - и большое, большое письмо. Выеду я в конце декабря, дней через 35, а может быть, и раньше.

На днях был в ГУМе, купил 20 крючков английских. Чудные крючки, хоть сома в 20 п. удержат, а между тем размер маленький. Пробовал плесть лески ночью вчера, но без тебя дело не выходит. Скучаю по тебе, роднушочек, страшно. И эта скука усугубляется тем, что знаю, что ты еще больше скучаешь там, в Каргине. Ложусь спать на разломанный Ноев Ковчег и вспоминаю тебя. Вот бы ты посмеялась. Она, т. е. койка проклятая, разлезлась еще хуже. Вчера за ночь раз пять, к моему великому ужасу, падал! Сплю - и вдруг грохот, спинка ударяет меня по затылку, а сам я стремительно лечу вниз. Смеясь, поднимаю койку на ноги, ложусь, и через час, как только начнешь поворачиваться на другой бок, - опять то же самое. Ну, пиши, моя дорогая! Будь здорова, не скучай и жди меня. Крепко тебя целую.

Твой Михаил.

Москва

20.VIII- 26 г.

Пятница

Здравствуйте, мои милые, здравствуйте, мои родные Маруся и Светлячок!

Как вы там живете без меня, дорогие? Светик мой как? Я уже рвусь из Москвы, хочу поскорее увидеть и расцеловать вас обоих.

Знаю, что теперь моя Марусенок уже ходит на почту, ждет письмо, поэтому спешу скорее отправить другое письмо.

Кое-что за эти дни выяснилось, хочу поделиться свежими вестями. Прежде всего, к моей радости и всеобщему благополучию, уладил дело с книгами. Решил играть в открытую, прихожу в ГИЗ и говорю Бескину - зав. лит. худож. отделом: «Ставлю вас в известность, что из пяти рассказов, издаваемых вашим изд-ством, три рассказа я включаю в общий сборник своих рассказов, выпуск изд-ства «Новая Москва». (Прежде я договорился с «Нов. Москв.» и те мне сказали: «Давай издадим все пять рассказов, мы к тебе претензий иметь не будем», но я выбрал три рассказа, наиболее сильных и крупных по размеру, т е. «Чужая кровь», «Семейный человек» и «Лазоревая степь», а остальные два, «Жеребенок» и «О Колчаке, крапиве и пр.», решил не включать. Неудобно.) Ну так вот, в ГИЗе после моих слов поднялась шумиха, вначале категорически отказали, но когда я намеком пригрозил расторжением договора по суду, стали мягче, сговорчивее и... дали письменное согласие. Бескин прочитал мне сентенцию, дескать, неудобно перекочевывать из одного изд-ства в другое, почему вы сборник издаете в «Нов. Москве», а не у нас? У нас ведь тоже есть юношеский сектор. Я пообещал связаться с юношеским сектором ГИЗа и дать им что-нибудь «на зуб», меня Тарасов-Родионов свел с зав. этим сектором, познакомил, на этом дело и кончилось...

Теперь, подытожив сказанное, можно констатировать следующее: «Новая Москва» через 2 м-ца выпускает из печати сборник рассказов под заголовком «Лазоревая степь», размером 11 п. л., исчисляя по 100 р. л., итого 1100 р. 50% этой суммы получаю в сентябре, остальные 50% по выходе книги, в октябре. Отдел изящной литер. (или лит.-худож. отд.) ГИЗа издает пять избранных рассказов (в одной книжке, разумеется) под заголовком «О Колчаке, крапиве и пр.», общим объемом в 3 п. л., по 100 р. лист - всего 300 р., 70%, т. е. 210 р., обещают завтра, остальные - в октябре - ноябре.

Вот, моя милая женка, краткий обзор наиболее важных позиций. Это - финансовая сторона дела. В мелочах можно остановиться на следующем: позавчера получил 40 р. из «Комсомолии» за «Лазор. степь», а посему сегодня иду покупаю ящичек и... приступаю к сооружению посылки...

Возможно, что письмо и посылка придут вместе. Сейчас закурил, сижу и пишу на конверте адрес, вывожу тщательно буквы и вспоминаю о вас, моих близких...

Я думаю, Маруся, что в сентябре я возьму тебя обязательно. Теперь дело на мази, как говорится. Подал Мирумову заявление, они все строят новые корпуса, вношу вступительный взнос 5р. и, как только получу деньги, внесу 4 паевых взноса по 50 р., всего 200 р.

Это членская плата, которая берется с вновь вступающих членов жил. кооп. стр. товариществ.

Комнату обещает Левка в ноябре, но если все будет благополучно, то я найду комнату временно где-либо на окраине, а когда отстроится дом (постройка производится на том месте, где были дровяные сараи, помнишь, из окна нашей квартиры было видно), тогда переберемся туда.

Деньги вам я вышлю в субботу-понедельник. Из этих сорока р. не мог послать потому, что У Васьки безденежье, приходится содержать и его. Кроме того кое-что купил по мелочи, отдал долг Тришину (я с приездом занял у него пятерик.) Пиши, родная, скорее, как вы там и что? Привили оспу моей дочурке или нет? Пиши побольше и подробней. Я эту ночь сидел до 2-х. Правил корректуру. Работы хватит суток на трое. Договора все подписал, кончу с корректурами - возьмусь что-нибудь настрочу. «Донские рассказы» разошлись почти все. Моя книжка покупалась на рынке лучше всех. Поэтому-то «Нов. Москва» так спешит с моим сборником. Читал в «Новом мире» рецензию на «Донские рассказы». Хвалят. Ждут от Шолохова многого. Пусть подождут, не к спеху, скоро только блох ловят.

Ну, не скучай, мой родненький! Будь молодцом! Через месяц или недельки через три увидимся. Целуй мою девчонушку. Привет всем.

Твой Михаил.

(На полях). Про Лидино дело никак не соберусь узнать. С шашкой тоже не выяснил. Не торопите меня, сделаю, сейчас ей-Богу не до этого!

Москва

24.10.-27

В Букановскую

Мои дорогие!

Позавчера (суббота) неожиданно получил 50 р., неожиданно потому, что не знал и не ведал, что 2 моих рассказа из «Лазоревой степи» включены изд-ством «Моск. рабочий» в сборник лучших произведений о гражданской войне. И вот наравне с корифеями литературы включен туда и аз грешный.

Словом, посылка теперь у вас в руках, и Светик прыгает над игрушками и пр. снедью. Маруся, на этой неделе, вернее, сегодня выясняется (причем в положительную сторону, наверняка) участь романа. Сегодня в изд-стве редсовет, на котором вещь моя будет утверждена, вопрос лишь в оплате, а сколько дадут, уж это не знаю. Не дешевле 200 и не больше 300. Представляешь, как изменились наши планы? Считай, 45 л. Хотя по 200.

На этой неделе получу первые деньги и сейчас же нанимаю квартиру...

Ну, до свиданья, мои милые!

Целую всех крепко. Скоро надеюсь видеть вас у себя. Привет всем! Еще разок целую...

Ваш М. Шолохов.

Москва

13 октября (1927 г.)

2 ч. ночки

Милая моя жененка!

Военное счастье мне пока сопутствует! Сейчас кончал править третью часть, сел написал письмо Даше и решаю поставить тебя в известность о делах не малых. Прежде всего: сегодня я утвержден Отделом печати ЦК ВКП (б) на должность зав. лит.-худож. отделом ЖКМ. Тришин сам ходил туда, он часа четыре назад звонил мне по телефону и рассказал, что против моей кандидатуры не только не возражали, но приняли весьма благосклонно. Оказывается, знают нас там, к нашей радости. Колька 1,5 м-ца никого не пускал на сию должность, ждал меня и дождался. Он уже получил из отдела печати на меня путевку, т. е. предложение о зачислении. Отец все вздыхал: «Езжай, хлопочи, а то не успеешь». Нет, как видно, если нужен человек, то всегда успеешь. Хлопотать я не хлопотал, пришли и предложили, я взял и согласился. Толечко и всего. Теперь о материальной стороне: оклад 125-150 в месяц, разумеется. + 50 обязательных приработка. Итого 200, или около.

Зачислен с 15 с/м. Послезавтра приступаю. О романе: сдал «Моск. раб.» вчера 2 части, завтра отнесу 3-ю, ответ к 22 с/м. Платят сейчас не 120 и не 130, а... 200-250 за лист. В том случае если возьмут, а я малешко надеюсь на это, 83-10 тысяч. Причем 1000 сейчас, а остальные не позже марта. Так примерно мы обусловили договорные условия. Но роман это вопрос 22-го числа, тогда о нем подробно, а сейчас что же ощупью.

Доехал так аккуратно, что денег хватило лишь на трамвай, а на извозчика - нет. Бросил вещи в камере хранения багажа, прискакал к Ваське, и вещи забрал лишь утром.

Теперь: я дополучил 15 р. за рассказ, но из этих денег я не пошлю тебе потому, что близко нет получки и я их распределил так, чтобы хватило до 1-го, когда получу жалованье.

Далее: в конце м-ца выясню с романом, получу кучу денег и за тобой. Но дело меняется, если будет в ЖКМе много работы (а ее наверное будет по маковку), я не смогу выехать за тобой, согласись, неловко.

Нынче 2-й экземпляр отнес Серафимовичу, очень любезно принял, побалакали часа полтора. Он мне поможет. Замечательно милый человек; искренний такой, отзывчивый, внимательный.

Мой роман произвел в литературных кругах шумиху; шепчутся, просят читать, есть предложения печатать отрывки. Сдам в альманах I часть, лишние 500 р. к январю годятся. Вот, Маруська, какой размах и какие перспективы. Держись! Боюсь, что до конца месяца не удастся послать тебе ни денег, ни посылку. Но в конце обязательно. Светий мой как? Ты ее береги. Пуще ока. Во мне все дрожит от нетерпения, когда я вас перетащу сюда. То-то жизнь тут сытая, да привольная. Уцепимся, Маруська, и будем безвылазно сидеть. Будет барахольского житья! Ну, целую тебя и Светика крепко, очень крепко. Ваш «робитник» старается вовсю. Видишь, до какой поры сижу, но ведь надо, горячая пора настигла. До близенького свидания, милые мои, славные!

Ваш Михаил.

Москва

13.05-28.

В Букановскую

Маруся, милая!

...Обещал писать часто, но не приходится, просто времени не урву. И с посылкой собираюсь, собираюсь и никак не соберусь... Я начну с официальной части, о делах, потом уже обо всем прочем.

Прежде всего о моем выезде: дело слагается так, что мне придется прожить в Москве до конца мая. Причины следующие: в конце выйдет книга, окончательная верстка будет во вторник, 15-го, а потом хочется получить деньги, чтобы расплатиться за дом и купить то, что необходимо.

До сего времени получил я с изд-ства 350 мартовских и с «Октября» 400. 350 перевел тебе, 30 р. послал маме, на остальные кое-что купил, кое-что осталось, некоторую часть прожил. Теперь так: в след. четверг с изд-ства получаю 1000, до конца мая «Октябрь» погасит мне свою задолженность по четырем номерам - 783 р., майские вышлют. На этой же неделе переведу тебе 350-400. Гаси векселя, делай соответственно с тем, как договорились с хозяевами дома. Вот как рисуются денежные дела... «Октябрь» с мая платит мне не 125, а 175 р. за лист; по договору за роман-газету 150 р. Печатать будут, по всей вероятности, весь роман. Так что я своих доходов даже не учту. Что-то много очень. Выхожу я ротшильдом...

В Москве надоело мне до жути. Тянет домой невероятно. Погода усугубляет эту тягу, все время дожди, мало тепла. А у вас, небось, хорошо?...

Роман мой гремит! Читала ли статью Серафимовича в «Правде»? Каково? Здесь она произвела сильное впечатление. Плоды славы пожинаю... Вчера вызывают меня в изд-ство «пролетарий», и зав. изд-ством Ацеркин предлагает заключить договор на следующую вещь, причем сроками не связывает и дает 20% стоимости вещи. Что значит - писатель идет в зенит!

Большая ли вода? Ловят ли рыбу? Пиши обо всем. Думаешь ли до моего приезда перебраться в Вёшки?.. То, что ты мне записала, - все куплю, будь покойна.

У меня съезд оторвал много времени, только недавно сел за работу, кончаю 5-ю часть, не знаю, кончу ли.

Сообщи, сколько ты уплатила по дому, как с векселями?.. Черкни, как думаешь со следующим векселем (деньги, повторяю вышлю). Что вообще новостишек в Букановской? Москва живет тихо. Нового как будто и нет. Цюрупа умер, это грустно...

Я верчусь, как заводной волчок. Веришь ли, зуб еще не вырвал, а он, подлец, сломился и качается. Беда! На этой неделе думаю заняться лечебой... Образ жизни моей неизменен... днем мотаешься, а ночью сидишь. Ложусь в 1-2 и так каждодневно. 5-ю часть мой машинист еще не всю допечатал. Правлю перепечатанное. На днях докончит. Ни в театре, ни в кино не был ни разу... И не придется, знаю. Ну, да черт их бери! Вот летом поедем с тобой, тогда уж походим, будет посвободнее...

На Клязьме еще не был, когда же быть-то? Поеду на этой неделе, если успею к концу проглядеть верстку. С книгой это такая колгота, что хуже и некуда! В корректорской просиживаю, правлю провинциализмы и проч. вещи местного значения, толкусь в производственном отделе, нажимаю на зава, чтобы поскорее книжку выбрасывали. Издают прилично и даже весьма. Боюсь только, что калькуляция будет высокая. Бьюсь и над этим. Парфеновским «Брускам» пришили цену 3 р. 30 к., а ведь это - нож к горлу. Надеюсь, моя будет дешевле. Все эти мелочи, дрязги съедают без остатка время, аппетит, спокойствие. Вот эдак потрешься день-деньской, а вечером садишься за рукопись с опустошенной головой... Даже вкуса к жизни не ощущаешь.

Ты, по всей вероятности, будешь ругать меня, но я признаюсь заранее: хочу купить себе ружье. (Вру, Маруська! Купил уже! Хотел сбрехать, но не вышло.) Да, милота моя, купил себе чудеснейшую двухстволку, бельгийскую, системы «Пипер», безкурковку за 175 р. У тебя, небось, волосы дыбом? Ну, ничего, пригладь их и читай дальше. Думаю охотиться, да еще и с тобой. Не знаю, как с отцом быть!. Скажи ему, что это миф, будто где-то есть двухстволки за 45 р. Тульская, курковая стоит 135 р. Так вот спроси, чего он хочет, чтобы я купил ему берданку хорошую или чтобы ничего не покупал? Но ему скажи со всей откровенностью, что на мое ружье пусть не надеется. Стрелять из него не дам, т. к. жену, ружье и коня добрые люди на руки никому, даже родному отцу не дают. Если хочет, куплю ему берданку, а уж мое ружьишко - дудки!... Заранее «упреждаю», ежели будешь сильно ворчать - махну прямо из Москвы на Алтай и глаз не покажу! А туда едут знакомые ребята, так что не особенно «измывайся» над моей покупкой.

Ну, шутки-шутками, а... пора кончать. Всего не переговоришь, а основное выложил. Целую тебя и милую свою Светочку! Будь здоровы! Через 2 недели буду крепко вас обнимать.

Ваш с головы до ног М. Шолохов.

На будущей неделе пошлю долг Шишкареву и Ване. Я забыл, сколько мы Шишкареву должны? Высчитай и напиши, что-то около 90 р., кажется?

Москва

21 мая 1928 г.

Дорогая женёнка!

Близится день моего выезда из Москвы, сильнее сказывается нетерпение, и в Москве уже становится невмоготу. Надоело убийственно!

Вместе с этим письмом посылаю письмо в Вешки Ник. Ив. Родину, чтобы он нанял мне подводу и по т-мме выслал в Миллерово. Ставлю тебя в известность, чтобы ты за подводу не беспокоилась.

На днях отослал Шишкареву 85 р. и Ване, тебе пошлю в четверг, почтой. Сейчас мы с тобой никому не должны, кроме как за дом.

Видишь, с посылкой у меня и всерьез не вышло. Маруся, верь - времени нет. Ведь организация этого дела отнимет 3 ч. дня, наиболее дорогого времени, а я им и так не богат. На Клязьме не был, зуб не дергал и вообще много не делаю из того, что надо бы делать. Надеюсь, вы со Светиком простите мне мою невольную вину. Позавчера купил тебе кое-чего (сама увидишь, везу сюрпризом), Светику игрушек. День ото дня скучаю сильнее и уже не дождусь, когда вырвусь... Осточертело все - глаза бы не глядели.

Снял себе комнату для занятий, у Васьки неудобно, постоянно народ, и еще один парень приехал. Нового будто бы нет, за исключением того, что купил себе сеттера огненно-красного (помнишь, в дом по Георг. пер. был такой?). Охотник из меня вылупливается невероятный! Себе кое-что купил, но особенно не закупаюсь, хочется разделаться за дом, да и помимо этого деньги нужны на хоз. нужды.

В том случае, если ты до моего приезда не переберешься в Вешки - я приеду, заберу тебя!. Все, милая, хорошо, все благополучно. И дела, и все хорошо, вот только скучновато без вас. Зато как приятно сознавать, что где-то есть самая близкая родня, ждет тебя, любит; очень приятно!

Да, как же это я не сказал! Завтра подаю заявление в одну из ячеек о приеме в партию. К осени пройду в кандидаты. Давно бы надо это оформить. Ведь по существу я и несу ответственную коммунистич. работу, а болтаюсь где-то вне партии.

Этим летом у нас с тобой будет уйма народу! Приедет Фадеев (автор «Разгрома»), наверное Авербах с Киршоном, Джек Алтаузен с Марком Колосовым, затем венгерец-писатель Матэ Залка, Васька (не думай, что в одно время). Смотри, прямо ужас! Зато весело будет.

На это письмо ты уже не отвечай, не застанет меня. Книгу жду! Уже сдал верстку, концы. Выеду, наверное 1-го июня. Покупаю 12 стульев, кресло, кровать, отправлю в эту среду. Ну, целую, целую всех, тебя и Светика в особенности. Купил ей куклу, а она в корзине не помещается. Придется на руках везти.

Ваш (подпись).

Страшно сдал я за этот месяц, глаза ввалились, но чувствую себя бодро. Пока! Целую!

Воспоминания Петра Лугового о М. А. Шолохове

В конце августа 1930 года я вернулся из Теберды, где провел отпуск в санатории вместе с женой Зинаидой Федоровной и двухлетним сыном Электроном. <…>

За то время, пока я отдыхал, у нас в области ликвидировали округа и вместо окружкома ВКП (б) и окрисполкома организовали ликвидбюро окружкома партии. <...> По решению ЦК ВКП (6) двадцать коммунистов из окружного актива должны были ехать в районы на руководящую работу. Я попал в число этой двадцатки и должен был выехать в один из районов бывшего Донецкого округа Донской области. Первого сентября я пришел в ликвидбюро окружкома партии. Председателем бюро был Часовников. <...>

Разговор был короткий. Часовников сообщил, то я внесен в список двадцатки и что мне нужно ехать в район. Поинтересовался, куда я хочу ехать. Я ответил, что мне все равно куда и на какую работу направят, туда и поеду. Тогда он сказал, зто по решению Северо-Кавказского крайкома ВКП (6) меня посылают на руководящую работу в Вешенский райком партии. Покончив с деловой частью беседы, Часовников спросил, знаю ли я Шолохова Михаила Александровича, автора романа «Тихий Дон». Я сказал, что нет, с Михаилом Александровичем не знаком. «Хочешь, я тебя с ним познакомлю? Он здесь, в Миллерово, собирается ехать в Вешенскую на мотоцикле отдела ГПУ».

Здесь, в кабинете председателя ликвидбюро Донецкого окружкома, и состоялось мое знакомство с Шолоховым. <...>

Шолохов был в кубанке из коричневого с проседью каракуля, в рубашке, застегнутой большими пуговицами на стоячем воротнике и подпоясанной узким кавказским ремешком, в темных галифе и легких хромовых сапогах. Светло-русые вьющиеся волосы придавали его открытому лицу приятное выражение. Бросались в глаза высокий прямой лоб, несколько выдающиеся скулы. В руке - трубка. Шолохов тогда был быстр в движениях, подвижен, энергичен, кипуч. Таким запечатлелся он мне в том уже далеком начале осени тридцатого года. <...>

В первое время работы в районе мое сближение с Шолоховым шло медленно. Встречались мы с ним чаще всего в райкоме, куда писатель приходил узнать, как идут дела с хлебозаготовками, с уборкой, вообще - какие новости. Новостей всегда было много. <...>

Иногда Шолохов приглашал меня к себе домой. Он тогда жил в небольшом домике из четырех маленьких комнаток с маленькой кухонькой и спаленкой. Квартира была обставлена очень скромно, никаких следов богатства или излишества не было. В спальне стояли койка, столик, на стене - обыкновенный дешевенький ковер, охотничьи ружья и снаряжение. В столовой - длинный, широкий стол, буфет. Узкая коечка, простенькие стулья. Вот и все. В зале располагались комод с множеством ящиков, гардероб, цветы, стулья, патефон с пластинками. Здесь танцевали во время вечеринок, которые устраивал Шолохов.

Он познакомил меня со своей женой - Марией Петровной, тактичной, выдержанной, энергичной и неутомимой женщиной. В дальнейшем она стала неизменным его спутником в поездках на охоту, рыбалку, в Москву, за границу. Умная, уравновешенная, трудолюбивая, она сама научилась печатать на машинке, и множество страниц «Тихого Дона» и других книг были перепечатаны ею собственноручно.

У Шолохова в 1930 году было двое маленьких детей - Светлана и Александр. Значительную часть свободного от работы времени Михаил Александрович проводил среди родных и близких. Это были три сестры Марии Петровны - Анна и Полина с мужьями и Лидия, в то время девица, двое их братьев - Иван с женой Евдокией и Василий, хотя Василий в Вешенской бывал редко, он работал где-то в другом месте. А первенствовали в этом семейном кругу, конечно же, родители Марии Петровны - Петр Яковлевич и Мария Федоровна Громославские.

Нельзя не сказать и о матери Михаила Александровича - Анастасии Даниловне, этой тихой, скромной женщине. Она родом из хутора Ясеновки, расположенного недалеко от Вешенской, единственного в районе населенного пункта, где все жители были иногородние, украинцы, «хохлы», как их называли казаки. У Анастасии Даниловны были черные волосы, смуглое, со слегка выдающимися скулами лицо, темно-карие глаза. Несмотря на преклонный возраст, она неустанно, с утра до вечера хлопотала по хозяйству, а когда были у сына вечеринки, а они случались довольно часто, продолжала хлопотать до поздней ночи. Анастасия Даниловна умела замечательно солить огурцы, помидоры, капусту, арбузы, яблоки и делать всякие деликатесы. Соления ее были исключительно вкусными и даже весной, в апреле, мае, - как вчера посоленные. Она также была чудесной кулинаркой: луч ше нее никто в Вешенской, бывало, не приготовит. А впоследствии этому искусству обучилась и Мария Петровна. Не отстали от нее и ее сестры Анна и Полина. Анастасия Даниловна так же хорошо умела готовить варенья. Так уж внимательно она наблюдала за вареньем, чтобы оно не подгорело, не переварилось. Варенье всегда было ароматным, красивым на вид и очень вкусным. Умела она готовить всевозможные настойки, наливки. На базар за продуктами ходила сама, и даже тогда, когда жили в достатке, все равно была экономна и бережлива до мелочей. В общении Анастасия Даниловна была тактична, умна, выдержанна, очень наблюдательна, малоразговорчива, но каждое слово было на месте.

Мать очень любила своего сына Михаила. Из-за него она выучилась грамоте, чтобы уметь самой писать ему письма в Богучар, где он учился в гимназии. Сын также горячо любил мать. Многие ее черты запечатлены в образе Ильиничны, запавшем в душу каждому, кто читал «Тихий Дон».

Погибла Анастасия Даниловна 9 июня 1942 года от бомбы, сброшенной фашистскими стервятниками и разорвавшейся во дворе дома Шолохова.

Замечательным стариком был Петр Яковлевич Громославский. До советской власти он служил атаманом Букановской станицы. Но это был не реакционный, а, так сказать, нейтральный атаман. Белогвардейские власти посадили его в новочеркасскую тюрьму за то, что он не отступил с белыми. Освободила его Красная Армия, занявшая Новочеркасск, в то время областной центр донского казачества.

Петр Яковлевич был высокий, полный, стройный человек с громким голосом и с уже седой головой. Он во многом помогал Шолохову по хозяйству, организовывал доставку дров, фуража, добывал муку, зерно и другие продукты. Помогал строить дом с мезонином, тот самый, который потом фашисты разбомбили. На домашних вечерах Петр Яковлевич руководил пением и сам пел с желанием и успехом.

Шолохов умел прекрасно петь и даже «дишканил», а тесть замечательно владел басом. Иногда на такие вечера Михаил Александрович приглашал и районных руководителей с женами. Очень часто на этих встречах Шолохов читал отрывки из «Тихого Дона». Читать он умел, в его чтении страницы произведений становились как живая действительность: расцветали луга и сады, и даже сам воздух, казалось, насыщался особым ароматом. Впоследствии мне приходилось нередко слышать отрывки из шолоховских книг, читаемые лучшими артистами страны, и все же они не были такими яркими и красочными, как в исполнении самого Шолохова.

К началу моего знакомства с Михаилом Александровичем он был уже крупным, известным писателем, издавшим книги «Донские рассказы», «Лазоревая степь», два тома романа «Тихий Дон»...

Когда я приехал работать в Вешенскую, Михаил Шолохов был беспартийным. Это, конечно, не мешало ему близко стоять к партии, прекрасно понимать ее политику и претворять ее в жизнь литературными произведениями. Но все же, не являясь членом партии, писатель не в полную меру развертывал свою кипучую энергию. Я понимал, какую ценность представляет Михаил Шолохов для нашей партии и сколько он может принести пользы, став ее полноправным членом. И когда я посоветовал ему вступить в партию, Шолохов сказал, что он давно готов к этому шагу и что у него подысканы поручители. Подысканными поручителями были А. С. Серафимович и Л. Л. Авербах. Авербах поручителем оказался неподходящим и был заменен. В октябре 1930 года Шолохов был принят кандидатом в члены партии. В числе его поручителей были Серафимович, Огнев, я и другие.

Принимали Шолохова в кандидаты партии на открытом партийном собрании в Доме культуры. Народу собралось много. Один из выступавших, Шевченко Иван Георгиевич, к тому времени заведовавший райзо, обвинял Шолохова в том, что он пишет про казаков-контрреволюционеров, а не пишет о рабочих фабрик и заводов, шахтерах, советовал ему ехать в промышленные районы, изучать жизнь рабочих и писать о них. Остальные участники собрания единогласно поддержали Михаила Александровича и единодушно голосовали за приемм его в партию. На бюро райкома Шолохов без возражений был принят кандидатом в члены ВКП (6). На следующий день я вручил Михаилу Шолохову кандидатскую карточку. Писатель ничего не сказал, но улыбка на его ясном лице говоила о его радости, глубоком удовлетворении. К слову сказать, мы в райкоме тогда еще не знали, что Шолохов работает над новым романом о коллективизации.

Многое для своей будущей книги он получил из наблюдений и бесед с двадцатипятитыгячниками Плоткиным, Баюковым, Асмоловским и другими. Кроме этих товарищей, он дотошно расспрашивал других, много времени проводил с районными работниками - Красюковым Петром Акимовичем, работавшим одно время в райфо инспектором, И. М. Слабченко, тогда еще председателем райисполкома, работниками райзо Корешковым, Мирошниченко и рядом других товарищей. Особенно широкий круг знакомых у Шолохова был среди охотников-рыболовов и песенников. Шолохов часто организовывал облавы на волков и лис в местных лесах и в пойме Дона. Во время этих охот, рыбалок происходили задушевные разговоры писателя с колхозниками-казаками, благодаря которым пополнялись и наблюдения Шолохова за жизнью окружающих людей. Писатель не только рассказывал своим компаньонам, беседовал с ними, он жадно слушал, внимательно всматривался в их лица, фигуры, запоминал их язык, обороты речи, казачий колорит, фольклор.

Не менее важной формой общения были поездки Шолохова в колхозы, в бригады, встречи там с руководителями, специалистами, рядовыми колхозниками.

Помимо этих встреч с людьми, объединенными одной целью, были и другие, зачастую не предусмотренные писательским замыслом, а именно: к нему на квартиру с раннего утра и до позднего вечера приходили посетители самых различных категорий: колхозники, председатели колхозов, районные работники, учителя и другой народ. Со всеми нужно было поговорить, дать совет, оказать помощь. И среди этих людей Шолохов находил нужные ему темы, материалы, прототипы или только детали, отдельные черточки характера для того или иного персонажа романа.

Шло время, и как-то в одно прекрасное утро Михаил Шолохов пришел в райком и сказал, что начал писать книгу о колхозах, что отложил недописанный «Тихий Дон» и принялся за новый роман. Я тогда не понимал всей сложности создания книги, да я и теперь не много понимаю в этом, и мне казалось, что написать ему новую вещь - это пара пустяков. На самом же деле ему потребовалось довольно много времени, а еще больше труда для сбора материалов, художественного обобщения и обработки их. Трудиться он стал еще больше, еще упорнее. Я это замечал по его лампе. Дело в том, что электросвет тогда в Вешенской горел до 11-12 часов ночи, потом станица погружалась во мрак. Шолохов тогда зажигал обыкновенную керосиновую лампу и ночи напролет просиживал над рукописями. Приходя к нему утром, я видел лампу с закопченным стеклом и без керосина...<...>

Отвечая на вопрос одного из корреспондентов, какой у него распорядок дня, Шолохов сказал, что правильного распорядка дня у него не было. «Не буду же я заставлять колхозницу, пришедшую за 30-40 километров, ждать часы приема». Поэтому для работы Михаил Александрович отводил ночное время, раннее утро, а день - для других дел, в том числе и для приема граждан.

Придя как-то днем в райком, Шолохов сообщил, что написал несколько глав новой книги о колхозной жизни и отослал их в Москву печатать. Название этой книги, сказал он, будет «С потом и кровью». Я несколько удивился такому названию и сказал об этом Михаилу Александровичу. Он смущенно улыбнулся, но не изменил своего намерения насчет названия книги. Через два-три дня Шолохов получил телеграмму от редактора журнала «Новый мир» о том, что рукопись прочли, принимают к печати, но советуют изменить название. Тогда он пригласил меня к себе домой.

Когда я пришел, у него были Красюков и Зайцев. Михаил Александрович сидел за столом над рукописью. Я попросил прочесть несколько страниц. Он начал читать, дочитал до слов, где говорилось о вспашке целины. Я его остановил и говорю: <А ведь неплохое будет название - «Поднятая целина». Это название ему понравилось; он охотно согласился, и тотчас же была послана телеграмма в Москву. Так начал печататься в журнале «Новый мир» еще не дописанный роман «Поднятая целина», в дальнейшем ставший настольной книгой многих советских людей.

У Михаила Шолохова необыкновенно развит дар художественного восприятия окружающего. Ночевали мы с ним как-то на берегу Дона. Взошло солнце, на траве сверкала роса. Шолохов, указывая пальцем на травинку, сказал: «Смотри, Петро, какая чудная росинка на траве. Освещенная солнцем, переливается всеми цветами радуги, и самые крайние лучики оранжевые, с переходом в синие, а все вместе - необычайно красиво».

В другой раз, сидя на копне сена, Шолохов спросил: «Петро, слышишь, какими ароматами пахнет луг и скошенное сено?» Я чувствовал обычный запах скошенного сена. Он же перечислял запахи самых различных трав и цветов. Неудивительно, что и в январе, при оттепели, он прекрасно чуял запах вишневого сада. Его «Поднятая целина» начинается словами:

«В конце января, овеянные первой оттепелью, хорошо пахнут вишневые сады. В полдень где-нибудь в затишке (если пригревает солнце) грустный, чуть внятный запах вишневой коры...» <...>

В разгар сева яровых 1931 года мы с Шолоховым поехали по колхозам района. Вначале побывали в Варваринском колхозе, затем в Верхнечирском. После этого решили заглянуть в колхозы соседнего Верхнедонского района, в станицы Мигулинскую, Казанскую и Шумилинскую. Заглянули в райзо, райисполком, райком партии, посетили множество бригад, разговаривали с председателями колхозов, бригадирами, заведующими животноводческими фермами, колхозниками, колхозницами.

Невольно напрашивалось сравнение, и оно было не в пользу соседнего района. Там сев затягивался, шел медленно и плохо. На полевых станах было уныло. В одном хозяйстве не хватало семян, в другом не из чего было готовить обед. Допускалось плохое качество полевых работ, сеяли по плохо разборонованной земле, небрежно заделывали семена.

На второй или третий день после этой поездки Шолохов зашел в райком и прочитал нам большую статью о весеннем севе в двух районах. Он дал суровую оценку руководству Верхнедонского района, коснулся крайкома, не принявшего мер для ликвидации недостатков, хотя и знавшего о них. Статью эту «Правда» не поместила. Она ее послала крайкому партии для принятия мер. Но не на это я хочу обратить внимание.

Встречаясь с людьми, беседуя с ними о ходе сева, о выполнении плана, о количестве скота на фермах, Шолохов ничего не записывал. Он все это запоминал в точности и все это воспроизвел в статье - какой план сева яровых и отдельно колосовых и пшеницы, как он выполнен в том или ином колхозе, в той или иной бригаде, в целом по району. Шолохов называл фамилии, имена, отчества людей, с которыми говорил, с которыми встречался во время поездки по колхозам, приводил многочисленные факты из трудовой жизни бригад, описывал лица людей, которых видел, лица девушек, платки, которыми они были покрыты, их цвет и качество. Память Михаила Шолохова меня тогда поразила. <...>

В один из осенних дней 1931 года мы с Шолоховым поехали в Меркуловский колхоз, побывали в тракторной бригаде Грачева. Бригада пахала зябь. Шолохов расспрашивал трактористов, сколько трактор пашет в день, сколько за сутки, сколько расходует на гектар горючего, сколько стоит горючее. Интересовался, хорошо ли кормят трактористов, где они отдыхают. Интересовался и многим другим.

7 ноября в газете «Большевистский Дон» появилась шолоховская статья «Бригадир Грачев», в которой писатель утверждал: «Грачев понял и крепко решил, что к старому, к единоличному нет возврата, так же как нет возврата от трактора к быку... Грачевых - этих подлинных героев нашего времени - миллионы. Будущее принадлежит им». <...>

В начале 30-х годов колхозники работали с большим подъемом и энтузиазмом. Случаи отлынивания от коллективного труда были редкими. Новизна колхозного дела захватывала всех - от мала до велика. Отстающих брали на буксир передовые бригады и колхозы. В дальнейшем эти методы были осуждены, как вносившие путаницу в работу колхозов. <...>

Осенью тридцать первого, когда прилетели вальдшнепы, Шолохов пригласил меня на охоту. Что это за охота! Одна прелесть. Вальдшнеп быстро подымается вверх и летит не по прямой линии, а делает вольты, петли, поэтому попасть в него очень трудно. Но Шолохов попадал, у него уже на это была набита рука, он прекрасно умел стрелять. Влет он бил почти без промаха. Я расстрелял весь свой припас, да еще Шолохов давал мне патроны, и все же мне достались только три птицы, а Шолохов израсходовал всего 10-12 патронов, а трофеев добыл семь или восемь.

Охотились мы и на куропаток с собакой, была у него хорошая собака по дичи. Она прекрасно делала стойку. Как только учует куропатку, становится и показывает направление, где птица. Шолохов говорит: «Пиль!» - и она стремглав бросается на дичь. Куропатки с шумом поднимаются из травы и быстро летят. Тут-то и нужно стрелять. Шолохов успевает попасть, бывало, в двух, а я то промахнусь, то подраню, и тогда Джек быстро находит птицу и тащит Шолохову: он знает своего хозяина.

Иногда мы выезжали на машине в степь охотиться на стрепета. Эта птица машину подпускала близко. Подъехав поближе, к месту, где залег стрепет, Шолохов быстро соскакивал с подножки, птица поднималась вверх. Шолохов стрелял влет и почти всегда попадал.

Михаил Александрович страстно любил охоту, у него было много ружей для разной дичи, а к ним - всяких приспособлений, принадлежностей. Охотился он, пользуясь лошадью, машиной, а чаще всего пешком. Любил устраивать облавы на волков и лисиц. <...>

Здоровье у меня давно уже было плохим, еще со школьной скамьи я болел малярией. Не оставляла она меня и в Вешках. В 1924 году к ней присоединился туберкулез легких. Кроме того, я болел хроническим бескислотным гастритом желудка.

Все это вынудило меня просить крайком партии перевести меня на работу в другой район, поближе к городу, чтобы я мог лечиться и, насколько можно, иметь лучшие условия для работы. Крайком удовлетворил мою просьбу, послав на работу в г. Кропоткин, ст. Кавказская, парторгом ЦК КПСС во 2-м эксплуатационном районе Северо-Кавказской железной дороги. <...>

На Кубань приезжал Л. М. Каганович, произносил погромные речи. Ряд кубанских станиц занесли на черную доску. Объявили им бойкот. Промтовары из магазинов были вывезены. Часть кубанских станиц подлежали выселению на север. На место выселенных прибывали крестьяне из центральных областей РСФСР.

В феврале 1933 года ко мне в Кавказскую приехали вешенцы Петр Акимович Красюков, работающий после меня заворгом и заместителем секретаря райкома КПСС, и Корешков, при мне заведовавший райзо. Они привезли письмо от Шолохова. Привожу его целым, без каких-либо изменений, поскольку оно имеет большое значение для обрисовки положения дел, сложившихся тогда в районе.

Дорогой Петя!

Не писал потому, что не было времени писать. Завтра еду в Москву. События в Вешенской приняли чудовищный характер. Петра Красюкова, Корешкова и Плоткина исключили из партии, прямо на бюро обезоружили и посадили. Это 8-го, сегодня семьи их сняли с довольствия, тем самым и ребят и семьи обрекли на физическое истребление, купить ничего нельзя, не говоря уже о хлебе, но даже картошки достать невозможно. Израсходовали эти 600 ц на снабжение Вешенской, ты знаешь это дело. Кустари, учителя, ремесленники, служащие и прочие съели хлеб, а ребятам обещают высшую меру. Но дело даже не в этом: старое руководство обвиняют в преступнонебрежном севе, в гибели 20 000 га, в том, что мы потакали расхищению хлеба, способствовали гибели скота. Обвиняют во всех смертных грехах, в том числе и в кашарской группировке. Людей сделали врагами народа. Дело столь серьезно, что, видимо (если возьмут широко), привлекут и тебя, и Лимарева. Короче, все мы оказываемся контрами. Я не могу снять с себя ответственности, если так ставить вопрос. Выходит, что вы разлагали колхозы, гробили скот, преступно сеяли, а я знал и молчал. И для тебя вопрос стоит уже не о моральной ответственности, а о политической. Все это настолько нелепо и чудовищно, я не подберу слов. Более тяжкого, более серьезного обвинения нельзя и предъявить. Нужно со всей лютостью, со всей беспощадностью бороться за то, чтобы снять с себя это незаслуженное черное пятно. Об этом я буду говорить в Москве <...>.

Как 6удто все. Очень спешу. Писать бросил, не до этого. События последнего времени меня несколько одурили. Жду твоего письма. Ты-то согласен, что мы вели контрреволюционную работу? Ах, разъ...<...> их мать! Как вспомню, сколько сил и крови и нервов все мы расходовали на эти проклятые посев, кампании, на все - и вот результат. Обидно до печеночек. Корешков плачет навзрыд, как мальчишка. Петро убит, почернел весь. Черт знает что делается! Этакого еще не видывали. Пиши тотчас же. В Москве пробуду недолго. Очень важно, чтобы твое письмо застало меня там. Что будем предпринимать? Нельзя же жить с этим клеймом. Привет Лимареву. Жму руку. Посылаю решение о ребятах.

13.11.33 г.

Твой М. Шолохов

Письмо, как видите, написано с предельной ясностью и остротой. Яснее не напишешь. И все же, как я узнал со слов товарищей, Шолохов еще всего не написал. Перегибы были еще страшнее, еще чернее. Над людьми жестоко издевались, наставляли наган при допросах и обысках, выгоняли из теплой хаты раздетыми на мороз, избивали и прочее, и прочее.

Судя по письму, Шолохов был взволнован, расстроен, выведен из себя, как он признавался, «события меня одурили». Говорить ему со Сталиным не пришлось, он написал в Кремль обстоятельное письмо, примерно такого же содержания, как приведенное выше (у меня письмо Шолохова Сталину не сохранилось). Сталин обещал сделать «все, что требуется», и предложил Шолохову сообщить, сколько нужно продовольственной помощи.

Не ожидая ответа Шолохова, правительство отпустило Вешенскому району сорок тысяч пудов хлеба, исходя при этом из обстановки, описанной Шолоховым. ЦК партии слушал не информацию крайкома партии, а писателя. Из писателя Шолохов вырастал в государственного деятеля. <...>

В крайкоме мне сказали, что меня отзывают из Кавказской и направляют на прежнюю работу в Вешенскую, что внизу, около подъезда, стоит машина, на которой я должен немедленно ехать в Вешенскую по новому назначению и что повезет меня туда секретарь крайкома партии Путнин.

Заехав на квартиру Путнина, мы взяли харчей и поехали в Вешенскую. В станицу прибыли в полдень следующего дня. К тому времени там уже собрался пленум райкома и актив районной парторганизации. Многие, если не большинство, были освобождены из тюрем и восстановлены в партии. Пленум с активом заседал недолго. Заслушав сообщение секретаря крайкома, он принял решение о кооптации меня в состав райкома и избрании секретарем районного комитета партии.

Шолохова на активе не было, так как он числился еще кандидатом. Дело о приеме писателя в члены ВКП (6) с осени 1932 года лежало в райкоме без движения.

В числе первых на бюро райкома был рассмотрен и вопрос о приеме Шолохова в члены партии. На следующий день я вручил ему партийный билет. Михаил Шолохов летом 1933 года стал членом партии со стажем с ноября 1932 года, со дня приема его партийной ячейкой...

Перед пленумом райкома бывший секретарь райкома Кузнецов бежал из района - почуяла кошка, чье мясо съела. На пленуме его не было. Предрика также выехал из района.

В скором времени председателем райисполкоиа в Вешенскую был направлен переведенный из Верхнедонского района Тихон Андреевич Логачев, с которым мы проработали в Вешках десять вет. <...>

События в .Вешках развивались в следующем порядке. Получив второе письмо Шолохова, Статин прислал телеграмму:

23.5.33 г. 7 ч. 57 м. из Москвы номер 101-59. Передано 23.5 в 0-40 м. Правительственная. Станица Вешенская Вешенского района Северо-Кавказского края. Михаилу Шолохову. Ваше второе письмо только что получил. Кроме отпущенных недавно сорока тысяч пудов ржи отпускаем дополнительно для вешенцев восемдесят тысяч пудов - всего сто двадиать тысяч пудов. Верхне-Донскому району отпускаем сорок тысяч пудов. Надо было прислать ответ не письмом, а телеграммой. Получилась потеря времени. Сталин.

Кроме телеграммы и хлеба, Сталин послал правительственную комиссию во главе с М. Ф. Шкирятовым. Приехав в район, Михаил Федорович выпустил из дома заключения всех арестованных и осужденных, распорядился об освобождении даже приговоренных к расстрелу и находившихся в тюрьмах в Миллерово, Новочеркасске и других городах. Шкирятов потребовал восстановить исключенных из колхозов, вернуть выгнанным колхозникам их законные права. Комиссия дала указание пересмотреть все дела исключенных из партии коммунистов и восстановить в партии невиновных, а невиновными были все исключенные в период с ноября 1932 и по апрель 1933 года.

Комиссия М. Ф. Шкирятова выдвинула требование возвратить колхозникам незаконно конфискованные дома, скот, домашние вещи - это верхняя одежда, пальто, шубы, обувь, платки, шали, мебель и прочее. Для выполнения этого указания была создана правительственная комиссия вначале под моим председательством, а затем под председательством предрика Т. А. Логачева. Комиссия работала долго. Нужно было рассмотреть более четырех тысяч дел.

Самое деятельное участие в этой сложной работе принимал М. А. Шолохов. К нему десятками и сотнями поступали заявления, жалобы и просьбы. Он их пачками приносил в райком и райисполком. Скот, коров, овец, свиней, птицу приходилось брать с ферм колхозов, а одежду, какая не находилась, пришлось оплачивать деньгами.

Комиссия возвратила несколько тысяч голов скота, выдала несколько миллионов рублей за вещи, которые были изъяты и не оказались в наличии.

Наряду с этой работой нужно было заняться подготовкой к жатве хлебов, уборкой сена, наведением порядка на животноводческих фермах. Скота, который когда-то был закуплен у населения и завезен из других областей и из-за границы, мало осталось на фермах, этот недостаток еще долго ощущался в районе, и животноводство поднялось не скоро.

Два года - 1933-й и 1934-й ушли на залечивание тех ран, которые были нанесены колхозам и колхозникам в период репрессии. Сделано было много, государство дало продовольственную ссуду, уменьшило хлебопоставки, отсрочило платежи по недоимкам натуроплаты МТС, увеличило количество тракторного парка и автомашин. Но не были по заслугам наказаны основные виновники этих перегибов - Овчинников, Шарапов, Кузнецов - и их вышестоящие вдохновители. Они остались на местах и продолжали тормозить развитие колхозов района. <...>

Допросами меня больше не донимали. Но вот снова вызвали и повели к Ежову. В кабинете наркома сидел Михаил Александрович Шолохов. Я прежде всего посмотрел, есть ли у него пояс. Одет Шолохов был в гимнастерку и брюки-галифе, цвета хаки, в сапоги, имел широкий армейский пояс, в руках была трубка и на столе лежал его кисет, в который он обычно насыпал махорку. Курил он тогда махорку. При моем появлении Шолохов поднялся, пошел мне навстречу, обнял, мы расцеловались и прослезились. Это тронуло и Ежова, у него также навернулись слезы на глаза. Ежов усадил меня за столик справа от себя. Слева сидел Шолохов. Предложил чаю, на столе стояли фрукты, виноград.

Но разве мне было до чая! Вначале по поясу, а затем уже по приему Ежова я понял, что Шолохов не арестован (в тюрьме ходили слухи, что он арестован, у некоторых заключенных требовали показаний на Шолохова, и они их давали) и находится на приеме у Ежова. Он пожелал повидаться со мной, и Ежов это сделал. Как я был этому рад, нет таких слов, чтобы все это описать. Шолохов только посматривал на меня, но ничего не говорил. Ежов спросил, носил ли я раньше бороду. Я ответил, что никогда не носил, что это меня в тюрьме не стригли и не брили. Он тут же приказал меня постричь. Меня вывели в другую комнату и тут же постригли и побрили и даже поодеколонили. И снова ввели к Ежову. Я немного оправился от встречи, стал говорить о своей невиновности. Ежов заверил меня, что он все самым внимательным образом разберет, проверит, и выразил надежду на то, что скоро я буду освобожден. Меня снова отвели в ту же камеру. В камере я никаких подробностей не рассказал, ограничился лишь тем, что был на допросе у Ежова и что там же меня постригли и побрили. Соседи сделали вывод, что меня скоро освободят. Мне казалось, что это сон, так все было неожиданно. В камере я еще просидел довольно долго - недели две или три. 22 октября 1937 года меня освободили. <...>

Из камеры меня привели в приемную начальника АХО наркомата. Там я встретил Красюкова, а затем привели и Логачева. Начальник АХО дал нам денег, дал порученца и сказал, что он нас отвезет в гостиницу, а назавтра утром поведет в магазины, чтобы купить для нас одежду. Порученец меня поместил в гостиницу «Националь» на углу улицы Горького и Охотного ряда, а Логачева и Красюкова повел в гостиницу «Новая Москва». В «Национале» я бывал раньше с Шолоховым, знал и гостиницу «Новая Москва», она размещалась за Красной площадью, за мостом. Мой номер был большой, из двух комнат, стояли три койки и другая обстановка, лежали ковры. Номер же, отведенный для Логачева и Красюкова, был маленький, однокомнатный. Я позвонил к ним в номер, ответил Логачев. Спросив, как они устроились, сказал, что сейчас прибегу к ним. Не хотелось мне в такой момент быть одному. Я поспешил к ним. Шел пешком, быстро, почти бежал, прошел Красную площадь, обогнул Спасский собор, перешел Замоскворецкий мост и попал в гостиницу. Нашел их номер. Они ждали меня.

Мы решили пойти в ресторан, на лифте поднялись на 11-й этаж. Зал был залит светом, на сцене разместился огромный джаз-оркестр. Заказали мы на первых порах яблок, груш, винограду и одну бутылочку вина. Выпив вино и моментально уничтожив фрукты, мы заказали ужин. Посетители с подозрением смотрели на нас. Мы были оборваны. в грязном одеянии, без поясов, брюки придерживали рукой, нечем было их пристегнуть.

Ресторан стал закрываться, и мы пошли в номер. Спать мы не ложились всю ночь, до прихода порученца мы разговаривали о пережитом и перенесенном. Каждый поскорее хотел рассказать о своем‚ наболевшем. <...>

Наутро пришел порученец Ежова и повел нас втроем по магазинам. Мы купили себе новые костюмы, ботинки, пальто, шапки, белье, сорочки. За деньсо всем этим справились. Трудность была с асюковым - никак не могли подобрать ему пальто. Роста он был необыкновенного - побольше двух метров. Какое пальто ни примерит - оно ему то узко в плечах, то коротко, то рукава малы. К концу дня нашли и ему по росту пальто. Купили себе и новые чемоданы.

Переодевшись в номере, поднялись в ресторан обедать. Никто на нас уже не косился, так как одеты мы были вполне прилично. Вечером пришли к Ежову по его указанию. Осмотрев нас, он сказал: «Ну вот, теперь дело другое, народ что надо. Идите отдыхайте. Работать будете в Москве, у меня в аппарате, дадим вам квартиры, дачи. Призезем ваши семьи в Москву».

Что нам оставалось делать? Поблагодарить за доверие, вот и все. С неделю или немного больше мы продолжали жить в номерах и гуляли по Москве, нашли столовые и там организовали себе довольно хорошее питание. Ходили в кино, в театры, музеи. Потратив выданные нам деньги, пошли к начальнику АХО, он выдал еще. Дней через десять к нам снова пришел тот же порученец и сказал: «Поедемте подбирать вам дачи». Логачеву и Красюкову дачу подобрали довольно быстро. В тридцати - тридцати пяти километрах от Москвы нашли довольно большую дачу с множеством комнат. Там был обширный двор, обнесенный высоким забором, а во дворе - гараж, спортивный ивентарь, следы от клумб, фонтан. На даче сохранилась вся мебель и даже посуда. Видно было, что дачу хозяева покинули недавно.

Дачу мне подыскивали довольно долго. Все попадались большие или неудобные по другим причинам. Наконец попалась в противоположном, северо-западном, направлении чудесная по архитектуре дача с мезонином, прекрасным двором. Внутри была хорошо обставлена. Внизу четыре комнаты и кухня, вверху небольшие две комнаты. Во дворе сад, вдоль ограды - сосны, ели. Недалеко от веранды фонтан со скульптурой. Была эта дача недалеко от Минского шоссе. <...>

Что же произошло? Почему вчерашние арестанты, вчерашние враги народа, люди, которые еще не получили новых партбилетов, у которых еще нет паспортов, подбирают дачи, обставляют их всяким имуществом?

Шолохов, оставшись в Вешенской один, без прежних своих товарищей, названных врагами народа, не поверил этим бредням. Как он мог верить тому, чего не было? Он лучше, чем кто-либо, знал нас. Знал, чем каждый дышит. Нужно быть наивным человеком, чтобы думать, что Шолохов, живший с нами в одной коммунистически семье, не знал нас, он, большой психолог, великий талант, как мог он не знать нас досконально?

Шолохов прекрасно знал меня как коммуниста, который настоятельно советовал ему написать книгу о колхозах, как коммуниста, который в беседах с ним заинтересованно и горячо говорил о будущей книге. В этих беседах шла речь о колхозниках, председателях колхозов, секретарях парторганизаций, о показе в книге того богатства, которое окружало нас, богатства новой, доселе невиданной колхозной жизни, о людях, которые делали эту новую жизнь, о классовой борьбе, которая шла вокруг нас, о борьбе коммунистов с матерыми врагами колхозной жизни. Как мог Шолохов поверить тому, что Луговой, Красюков, Логачев, Корешков, Слабченко, Шевченко - враги народа, когда они, эти люди, вели самую активную борьбу с кулаками, подкулачниками, белогвардейским офицерьем, притаившимся в деревне. Эти люди каждый день и каждый час находились на передовой линии фронта в борьбе с половцевыми, островновыми и им подобными. Как могли эти Нестеренки, Давыдовы, Нагульновы, Разметновы - коммунисты-большевики, показанные в «Поднятой целине», быть врагами народа? Он их знал и в 1930 году, он их знал и во все последующие годы, вплоть до момента ареста. Он жил с ними одной жизнью, одними мыслями. Он, Шолохов, вместе с ними боролся за увеличение озимых посевов, как более урожайных, чем яровые посевы, за развитие племенного животноводства, за хорошие животноводческие постройки, за лучший посев проса, за сокращение сроков сева, за ударную уборку хлеба, за успех хлебозаготовок. Он хорошо знал нас в быту, на отдыхе. Он знал, чем мы живем, знал наши слабости, знал, кто чего стоит.

И вот ему говорят, что его друзья, его товарищи - враги народа. Этому поверить он не мог и встал на нашу защиту. Он понимал, что дело тут не в каких-то врагах народа, а в гонении на нас, коммунистов, со стороны чуждых партии лиц, что дело здесь в перегибах, в таких же, какие были в Вешках в 1932-1933 годах, только еще более тяжелых и далеко зашедших в перестраховке, в чрезмерной подозрительности. Мария Петровна - жена Шолохова - рассказывала мне, когда я вернулся из тюрьмы в Вешенскую, что Михаил Александрович тяжело переживал все случившееся, он волновался, ничего не писал, был задумчив, не находил себе места. Особенно он возмущался устроенным судебным процессом над Корешковым, уж больно все казалось неправдоподобным. Видно было, что это инсценировка.

Шолохов несколько раз ездил в Москву. В одну из таких поездок он рассказал Сталину обо всем наболевшем, обо всем пережитом. В заключение он сказал Сталину, то если мы враги народа, тогда и он, живший с нами одной жизнью, одним стремлением, тоже враг народа и что его тоже нужно посадить. Сталин пообещал во всем разобраться. Видимо, он и поручил лично Ежову расследовать наши дела.

В результате вмешательства Шолохова в наше дело нас освободили из тюрьмы, оставили работать в наркомате внутренних дел: Логачева - по милиции, Красюкова - по ГУЛагу, а меня - в парткоме наркомата.

Дальнейшие наши судьбы решались в те дни, когда в Москву приехал Шолохов. Он приехал вечером, и мы ночь напролет просидели в его гостиничном номере, разговаривая, делясь впечатлениями о пережитом.

Шолохов рассказывал о новостях из Вешенской, передавал приветы от наших семей. Наутро он пошел к Ежову и затем к Сталину говорить о том, чтобы нас вернули работать в Вешенскую. Шолохов настаивал на этом. Он говорил, что раз мы не виновны, то должны быть реабилитированы полностью, а не наполовину. Должны вернуться туда, где до этого работали. Дело в том, что, оставляя работать нас в Москве, Ежов лишал Шолохова возможности доказать населению Вешенского района, да и области, что мы не враги. От Вешек далеко до Москвы, оттуда не видать и не слыхать, где мы и что делаем, и всякие слушки могли бы иметь хождение. Да и враги наши, сажавшие нас в тюрьму, измывавшиеся над нами, могли устроить любую провокацию, легко мог упасть кирпич на нашу голову с какого-либо этажа и убить нас. Могла случиться «непредвиденная» авария с машиной, на которой мы бы ехали...

От Ежова Шолохов пошел к Сталину и был им принят. Выслушав Михаила Александровича, Сталин с ним согласился, сказав: «Как пожелают они, так и будет». Когда Шолохов объявил это нам, мы с Логачевым сразу изъявили желание ехать в Вешенскую. Красюков стал колебаться, он хотел остаться работать в Москве, очень понравилась ему Москва. Но Шолохов был непреклонен, и к вечеру, все обдумав, Красюков согласился.

В тот же вечер все мы с Шолоховым пошли к Ежову. Тот встретил нас с шуткой: «Ну что, фракция, совещались?» Я ответил, что совещались и имеем единство во взглядах. Он дал мне слово от имени всех. Я заявил, что считаю решение вернуться в Вешенский район на прежнюю работу правильным, что это окончательно нас реабилитирует, поскольку мы ошибочно были сняты с работы и арестованы, стало быть, мы должны быть восстановлены на прежней работе. Тем более что мы этого хотим. Ежов не стал больше упираться, велел нам зайти к нему на следующий день.

На другой день мы явились к нему. Он пожелал нам успеха в делах, сказал, что остаемся друзьями. Мы попросили выдать нам партбилеты. Он сказал, что партбилеты мы получим в обкоме партии и что в обкоме получим и зарплату за все время нахождения в тюрьме и в Москве. <...> В тот же день, как мы приехали, я пришел к Шолохову. Он был рад и доволен, что спас нас от смерти. Мы были глубоко, от всего сердца благодарны ему. Не вмешайся он в наше дело, не прояви он доподлинно гуманные чувства, большевистской стойкости и прозорливости, мы бы погибли, как погибли многие невиновные коммунисты.

Снова мы стали с Шолоховым намечать планы и мероприятия по работе в районе, снова стали делиться успехами и говорить о недостатках в работе. <...>.

Литература о музее М. А. Шолохова:

1. Бахтиярова, О. Откройте «Роман под открытым небом» / О. Бахтиярова.- Текст: непосредственный // Живописная Россия.- 2017.- № 5.- С. 18-24.

Литература о М. А. Шолохове (1905 - 1984)

1. Бакин, В. Письма Михаила Шолохова / В. Бакин.- Текст: непосредственный // Москва.- 2020.- № 5.- С. 185-198.

2. Бакин, В. Неизвестные письма Шолохова / В. Бакин.- Текст: непосредственный // Наш современник.- 2020.- № 5.- С. 245-258.

3. Дворяшин, Ю. А. М. А. Шолохов в сознании современников / Ю. А. Дворяшин.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2015.- № 12.- С. 2-7.

4. Рязанский, В. Ценность сермяжной правды: М. Шолохов / В. Рязанский.- Текст: непосредственный // Октябрь.- 2015.- № 11.- С. 178-180.

5. Осипов, В. Михаил Шолохов / В. Осипов.- Текст: непосредственный // Смена.- 2015.- № 5.- С. 106-123.

6. Семанов, С. Михаил Шолохов и православие / С. Семанов.- Текст: непосредственный // Наш современник.- 2010.- № 5.- С. 265-267.

7. Сухих, И. Михаил Александрович Шолохов (1905-1984) / И. Сухих.- Текст: непосредственный // Звезда.- 2009.- № 9.- С. 227-234.

8. Мелихов, А. Красочное и серое: М. Шолохов / А. Мелихов.- Текст: непосредственный // Нева.- 2009.- № 6.- С. 222-233.

9. Первенцев, В. У Шолохова / В. Первенцев.- Текст: непосредственный // Наш современник.- 2005.- № 6.- С. 245-255.

10. Корсунов, Н. Шолохов в 1965 году / Н. Корсунов.- Текст: непосредственный // Наш современник.- 2005.- № 5.- С. 175-183.

11. Плевако, Н. Рядом с Шолоховым / Н. Плевако.- Текст: непосредственный // Наш современник.- 2005.- № 5.- С. 152-174.

12. Лонгинов, А. Первый редактор: Павел Посвянский - первый редактор М. А. Шолохова / А. Лонгинов.- Текст: непосредственный // Литературная учеба.- 2005.- № 3.- С. 88-109.

13. Хлюстова, Л. Всем сердцем люблю свой народ…: М. А. Шолохов / Л. Хлюстова.- Текст: непосредственный // Литературная учеба.- 2005.- № 3.- С. 76-87.

14. Шолохов с нами .- Текст: непосредственный // Слово.- 2005.- № 2.- С. 2-17.

15. Шолохова, Светлана. Отец не мог писать в стол: воспоминания дочери / С. Шолохова.- Текст: непосредственный // Слово.- 2005.- № 2.- С. 18-20.

16. Кузнецов, Феликс. М. А. Шолохов / Ф. Кузнецов.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2005.- № 2.- С. 2-18.

17. Луговой, Петр. С кровью и потом: М. А. Шолохов / П. Луговой.- Текст: непосредственный // Слово.- 2004.- № 5.- С. 47-68.

18. Корниенко, Н. ...душою плачешь и смеешься от души: письма читателей М. Шолохову / Н. Корниенко.- Текст: непосредственный // Наш современник.- 2004.- № 5.- С. 218-254.

19. Ефрейтор выпряжки: М. А. Шолохов .- Текст: непосредственный // Слово.- 2004.- № 4.- С. 93-109.

20. Шолохов, М. А. Милая моя семья!: письма / М. А. Шолохов.- Текст: непосредственный // Слово.- 2004.- № 3.- С. 60-67.

21. Васильев, В. Черные вороны: к 100-летию М. Шолохова / В. Васильев.- Текст: непосредственный // Слово.- 2004.- № 2.- С. 49-61.

22. Осипов, В. Михаил Шолохов: «Паршивые ученики мы у истории»: новеллы из биографии, спрятанной в архивах / В. Осипов.- Текст: непосредственный // Студенческий меридиан.- 2002.- № 5.- С. 44-47.

23. Полозова, Г. Русский Гомер: М. А. Шолохов / Г. Полозова.- Текст: непосредственный // Слово.- 2002.- № 4.- С. 8-20.

24. Шолохов, Михаил. В душе моей радость неуемная: письма М. Шолохова / М. Шолохов.- Текст: непосредственный // Слово.- 2002.- № 2.- С. 15-25.

25. Осипов, В. Новое о великом вешенце: М. Шолохов / В. Осипов.- Текст: непосредственный // Слово.- 2002.- № 1.- С. 58-65.

26. Шолохов, М. М. Шолоховские родники: воспоминания о Шолохове / М. М. Шолохов.- Текст: непосредственный // Слово.- 2001.- № 4.- С. 9-17.

27. Круглов, Ю. Великий писатель земли Русской: М. А. Шолохов / Ю. Круглов.- Текст: непосредственный // Слово.- 2000.- № 4.- С. 9-15.

28. Прокушев, Ю. Тронут по-настоящему один я…: М. А. Шолохов / Ю. Прокушев.- Текст: непосредственный // Слово.- 2000.- № 2.- С. 91-98.

29. Кузнецов, Ф. Книга века: рукопись «Тихого Дона» / Ф. Кузнецов.- Текст: непосредственный // Москва.- 2000.- № 1.- С. 161-170.

30. Шерстюков, В. Шолоховская песнь о песчаном кургане / В. Шерстюков.- Текст: непосредственный // Слово.- 1999.- № 1.- С. 44-53.

31. Федь, Н. Обреченная любовь: М. А. Шолохов / Н. Федь.- Текст: непосредственный // Слово.- 1998.- № 2.- С. 47-56.

32. Из писем М. А. Шолохова родным и близким (1947-1972) .- Текст: непосредственный // Русская литература.- 1996.- № 2.- С. 162-175.

33. Нежинец, Н. Гомер, Толстой, Шолохов / Н. Нежинец.- Текст: непосредственный // Слово.- 1995.- № 11/12.- С. 70-72.

34. Федь, Н.М. А. Шолохов / Н. Федь.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 1993.- № 4.- С. 28-38.

35. Волков, О. Письмо Шолохову: по поводу рассказа «Судьба человека» / О. Волков.- Текст: непосредственный // Звезда.- 1991.- № 5.- С. 158-160.

36. К 90-летию со дня рождения М. А. Шолохова. - Текст: непосредственный // Вопросы литературы.- 1990.- № 5.- С. 3-61.

37. Бирюков, Ф. Шолохов сегодня / Ф. Бирюков .- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 1990.- № 2.- С. 13-48.

Литература о его творчестве:

1. Тимакова, А. А. Категория эпического в творчестве Л. Н. Толстого и М. А. Шолохова: вопросы сопоставительной характеристики / А. А. Тимакова.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2018.- № 4.- С. 26-28.

2. Дворяшин, Ю. А. Почему Шолохова нужно изучать сегодня? / Ю. А. Дворяшин.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2017.- № 12.- С. 12-16.

3. Дворяшин, Ю. А. Глаза как зеркало движения жизни в романах М. А. Шолохова / Ю. А. Дворяшин.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2011.- № 1.- С. 13-17.

4. Дворяшина, Н. А. Мир детства в творчестве М. А. Шолохова / Н. А. Дворяшина.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2007.- № 12.- С. 5-8.

5. Кузнецов, П. Великая степь в творчестве Михаила Шолохова и Павла Васильева / П. Кузнецов.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2005.- № 5.- С. 46-48.

6. Чалмаев, В. А. Новеллистика Михаила Шолохова: «внутренние сюжеты»,нравственные проблемы, поэтика / В. А. Чалмаев.- Текст: непосредственный // Литература в школе.- 2003.- № 6.- С. 14-19.

сост. Пахорукова В. А.

ред. Вахтина Е. Н.