Обычный режим · Для слабовидящих
(3522) 23-28-42


Версия для печати

Причудливый гений

Библиографическое пособие. Курган. 2021

(к 100-летию со дня рождения Станислава Лема)

Замечательный польский писатель-фантаст Станислав Лем родился 12 сен­тября 1921 года во Львове в семье врача-отоларинголога. Уже сами обстоятель­ства своего рождения писатель расценивает как мистические, рассказывая об этом в автобиографии, вошедшей в книгу «Абсолютная пустота», изданную на русском языке в 1995 году. Его отец, бывший военным врачом во время Первой мировой войны, провел около пяти лет в русском плену, а потом вернулся в родной Львов. Какое-то время власть в городе находилась в руках красных, его арестовали как классового врага и пове­ли на расстрел с группой других поль­ских офицеров. По дороге им случайно встретился еврей-парикмахер, который ежедневно брил коменданта города и был близко знаком с отцом Лема. И его удалось освободить. А приблизительно через год родился Станислав. Сам писатель считает, что вся его судьба - наглядное воплощение двух крайних сил, «водящих моей рукою, - случайности и упорядоченности». Сам о себе смело сообщает, что не был чу­до-ребенком. Скорее - мон­стром, поскольку с большой ра­достью терроризировал близ­ких. Так, например, Лем сообща­ет, что кормить себя позволял исключительно под столом. А сделать что-либо соглашался, если отец забирался на стул и начинал то открывать, то закры­вать зонтик. Первым своим произведением называет письмо отцу, написанное в четыре года, которое содержит рассказ о приключениях в деревенском ту­алете с дыркой в деревянном по­лу, куда он в конце пребывания выбросил связку ключей хозяина дома, где они жили. «Мое дет­ство, вне всякого сомнения, бы­ло мирным и идиллическим - особенно по сравнению с тем, что наступило потом», - напишет он впоследствии в своей автобиографии.

Отец Станислава был небед­ным человеком - доктором-ла­рингологом (именно так обозна­чается его специализация в био­графиях Лема) с отличной репу­тацией и обширной клиентурой. Маленький Стас знакомился с отцом, взбираясь на него, когда тот сидел на стуле с высокой спинкой, и пахло от него табаком и больницей. Любимому сынку было позволено обследовать карманы, в которых он, к приме­ру, находил «металлический ци­линдр, напоминающий патрон на крупного зверя; цилиндр раскручивался, и становилась видна маленькая пирамидка никелиро­ванных вороночек, нанизанных одна на другую; каждая следую­щая немного отличалась диаме­тром от предыдущей. Это были отоскопы».

Приемная отца, естественно, была территорией, строго за­претной для малолетнего от­прыска. Но что могло остановить пытливого мальчика на пути к познанию мира? Анатомические атласы и пособия он мог только пролистывать, потому что все они были на французском и не­мецком языках. «Мое первое знакомство с миром книг нераз­рывно связано с рисунками ске­летов и аккуратно вскрытых че­репов, подробными и много­цветными рисунками мозга, изображениями внутренностей, препарированных и украшенных звучными магическими латин­скими названиями», - вспоми­нал Лем. Зато за стеклянной ви­триной шкафа хранились насто­ящие человеческие кости. И это совершенно не пугало малень­кого шалуна. Напротив, он рассказывает, как без всякого пие­тета не раз (когда удавалось стащить ключ) держал в руках височную кость с просверлен­ным отверстием - память о вре­мени, когда отец изучал меди­цину. С гордостью писатель го­ворит, что этот предмет нашел свое «беллетристическое отра­жение» в виде очищенного до блеска черепа в романе «Рукопись, найденная в ванне».

Сам себя он называет пожира­телем книг - научно-популярных, поэтических, всех подряд. И, ко­нечно, не обходит своим внима­нием анатомические атласы от­ца, которые, по его оценке, не имели ничего общего с эротикой и вызывали даже подобие отвра­щения, хотя, повзрослев, в сексу­альном отношении он стал абсо­лютно нормальным человеком.

«...Так как на медицинском факультете я среди прочих пред­метов изучал гинекологию и да­же проработал месяц акушером в одной из клиник, то порногра­фия поныне ассоциируется у ме­ня не с сексуальным влечением, не с радостями соития, а с ана­томическими картинками в от­цовских атласах и с моими соб­ственными занятиями гинеколо­гией. (...) Я понимаю, конечно, что тут речь идет о «либидо», об ощущениях, «встроенных» в на­шу психику и запрограммиро­ванных эволюцией; и все же секс без любви - это для меня при­мерно то же, что человек, кото­рый ест соль и перец целыми ложками потому, что без соли и перца еда будет пресной». Его привлекали тома по остеологии, однако там активно не нрави­лись картинки с описанием мышц. Что-то в них было «от кро­ви, от сырого бифштекса, кото­рого я не переносил, которым гнушался. Зато скелеты были очень опрятны».

Но он добросовестно продол­жал изучать эти тома и спустя годы говорил, что отчетливо по­мнит маленькие косточки, связанные полосками сухожилий, раскрашенные для большей вы­разительности в голубой цвет. «Меня особенно привлекала ак­куратность, точность исполне­ния рисунков - разочарование опять пришло лишь много лет спустя, когда я понял, будучи уже студентом медицинского инсти­тута, что в кабинете отца я рас­сматривал лишь идеал и аб­стракцию расположения нервов или крючков для оттягивания су­хожилий. Не помню также, чтобы я когда-нибудь связывал то, что рассматривал, с собственным телом».

В пособиях по отоларинголо­гии его потрясли человеческие головы, разрезанные (на картин­ках) самым неожиданным обра­зом, и внезапные изображения мозгов, также окрашенных во все мыслимые цвета. Жуткими он называет изображения чело­веческих лиц, изуродованных войной. Позже ему придется уви­деть все это уже не на картинках.

А пока идет беззаботное дет­ство, к которому он будет воз­вращаться не раз в своих рукопи­сях, словно желая побывать там снова и снова. Редко удается от­кушать с отцом за одним столом. Едва начинается обед, в дверь звонят, папа облачается в белый халат и, «поблескивая зеркаль­цем, словно огромным третьим глазом», исчезает в приемной.

Мальчик часто болел, однако пребывание в постели считал ве­личайшей привилегией. В эти дни он становился объектом особого родительского внимания. Его по­дробно выспрашивали о малей­ших нюансах самочувствия. Прав­да, назначенные процедуры были не всегда приятными. Питье мо­лока с маслом ему совсем не нравилось, а вот ингаляции он прини­мал с восторгом и называл их во­одушевляющим развлечением: «Приносили большой таз, в кото­рый наливали горячую воду, за­тем отец из маленькой бутылочки с притертой пробкой добавлял ту­да немного маслянистой жидкос­ти и шел на кухню, где тем време­нем уже раскаляли докрасна на огне чугунный кружок кухонной плиты. Отец брал его щипцами и, внеся в комнату, опускал в таз, а в мои обязанности входило стара­тельно вдыхать клубы пара, пахнущие ароматным маслом».

В довершение ко всему люби­мый в городе доктор приносил сыну из больницы «узелки с по­дарками». Однажды в результате одной из ангин Стасик получил деревянный лимузин таких раз­меров, что мог ездить на нем вер­хом. К тому же он имел право крутиться до седьмого пота на белом винтовом стуле отца, включать огромный соллюкс для пациен­тов. И когда все возможности бы­ли исчерпаны, брал пол-литро­вый шприц для вымывания про­бок из ушей, набирал в него воду и поливал через раскрытое окно всех, кто оказывался на улице.

В романе «Больница Преображе­ния» фантаст легко и реалистич­но описывает экипировку опера­ционной. Согласитесь, не каж­дый знаком с подобными деталя­ми: «Универсальный стол годил­ся для любой операции; кроме того, здесь были: баллон с кис­лородом, электрическая костная дрель, подвешенная на стене, и диатермический аппарат, похо­жий на радиоприемник. Неболь­шой коридор без дверей, выло­женный, как и остальные поме­щения, мелкими кафельными плитками лимонного цвета, вел в другую комнату, где на обитых жестью столах расположились рядами банки с химикалиями, лежали кучками резиновые труб­ки и под стеклянным колпаком - белье. В двух широких шкафах на дырчатых подносах были акку­ратно разложены инструменты. Даже когда в операционной не горели лампы, в этом углу неиз­менно что-то слабо поблескива­ло, искрилось на острых кончиках скальпелей, крючков, пинцетов. На отдельном столике стояли плоские сосуды с раствором Люголя, в которых отмокали клубки кетгута, приобретая изумрудный оттенок, а чуть выше, на полоч­ке, белели шеренги стеклянных трубок с белыми шелковыми нитками».

Маленький Лем не раз зале­зал в запретную приемную отца. И видел в скромном кабинете, оклеенном обоями под кафель­ную плитку, шкафчик с лекар­ствами, деревянный столик для выписывания препаратов и ме­таллический с инструментами, нагревательную лампу. Но его внимание привлекал лишь чер­ный ящичек с множеством отде­лений. Там доктор Лем бережно хранил то, что с помощью крючь­ев, хитроумных клещей, зондов и трахеоскопа Брюннинга извлек из дыхательных путей, пищево­дов и бронхов пациентов. И ле­жали в ящичке (это поучительно и для нас, сегодняшних): пророс­шие фасолинки, позеленевшие монеты, искусственная челюсть с четырьмя зубами, всевозмож­ные шпильки и открытая англий­ская булавка, извлеченная из горла ребенка.

Особенно же врач гордился одним, почти незаметным пред­метом с особой историей. Од­нажды к нему привезли больно­го, который синел, терял созна­ние и задыхался. Однако в зеркальце отца не отражалось ровно ничего, пока он не сообразил, что гортань все-таки закрывает что-то прозрачное, блестящее. Стеклышко? Нет. Наконец уда­лось извлечь оттуда кусочек... киноленты. Пан кинооператор съел блинчик с творогом, внутри которого оказался один кадр, ко­торый развернулся в горле и на­чал душить несчастного.

А вот мальчика душила за­висть. Он мечтал заниматься по­добными вещами. И начал спа­сать шланг пылесоса. Сначала засовывал туда посторонние предметы, а затем «лечил» бед­нягу, включая отцовские освети­тельные лампочки, вставляя никелированные трубки, покушал­ся даже на приборы Брюннинга.

Оценил маленький Лем и воз­можность самому изготавливать, подобно аптечному фармацевту, настойки и мази. Они пригожда­лись ему, например, для того, чтобы справиться с ненавистной учительницей французского, на­вязанной родителями. «Я пользо­вался буфетом матери, - расска­зывал Лем, - основой коктейлей были альяс и тминная настойка, которую отец иногда употреблял перед обедом. Когда семейные сплетни иссякали, я потчевал француженку своими алкоголь­ными изобретениями, и она была не прочь опрокинуть рюмочку - другую. В маленьких химических бюксиках я смешивал мази, упер­тые из комода матери, и умащал ими мою француженку. Совершенно удивительно, что после всего этого я ухитряюсь прочесть книжку на языке Мольера».

В 1936 г. в гимназии проводилось тес­тирование, и Лем набрал 180 баллов - наивысший показатель интеллекта среди школ по всей южной Польше.

И все-таки он сознается, что не больно-то хотел учиться на вра­ча. После мужской гимназии по­ступал в политехнический, одна­ко принят не был. Тогда отец использовал связи и с помощью известного биохимика Стасика пристроили изучать медицину, без малейшего энтузиазма с его стороны.

Учился Лем сначала в Львов­ском мединституте, затем, ког­да в 1946 году семья переехала в Польшу, продолжил свое об­разование в Краковском уни­верситете. Однако отказался получать диплом, чтобы избе­жать карьеры военного врача, и ограничился сертификатом. Че­тыре года затем проработал в медицинской лаборатории ассистентом, сотрудничал с журналом «Жизнь науки».

Любопытно сложилась его личная жизнь. По собственному признанию Лема, еще ребенком он больше интересовался раз­ными механизмами, чем всяки­ми округлостями: «Разумеется, меня занимали девочки, но большее волнение вызывали звезды». Однако, встретив Бар­бару Лесняк, он осаждал ее по­чти три года, потом женился. И этот брак длился всю его жизнь. «Долгое время я был прихо­дящим мужем, - вспоминал Лем. - Я снимал комнату: нишу без дверей в три квадратных метра. Там находилась груда книг, кро­вать, маленькое врачебное бюро моего отца, пишущая машинка «Ундервуд», которую я протаскал с собой всю оккупацию. Жена жила с сестрой на другом краю Кракова, я ездил к ней на трам­вае. Жена работала рентгеноло­гом, я был рядовым членом Со­юза писателей. Бедность была крайняя, гонорара хватало лишь на салаты и лопухи. Но как бы плохо ни было, я всегда знал: мо­жет быть еще хуже. И не жаловался...»

Литературная работа Станислава Ле­ма началась в 1946 году, когда он опубликовал в краковских изданиях свои пер­вые стихи и рассказы. В начале 1950-х выходят первые романы Лема - «Ма­гелланово облако» (коммунистическая утопия) и «Астронавты». Позже Лем был не­высокого мнения об этих и некоторых других своих ранних произведениях, в которых «злой» мир преобразуется в мир «добрый». В то же время он гордится ро­манами «Эдем» (1959), «Непобедимый» (русское издание, 1964) и в особенности романом «Солярис», который выдержал в России несколько изданий и по которо­му Андрей Тарковский поставил превос­ходный фильм. В этих и последующих про­изведениях Лем превращается из юного оптимиста в закоренелого пессимиста. В 1961 году он опубликовал роман-преду­преждение «Возвращение со звезд», в ко­тором показал вырождение благополуч­ного общества в результате гипертро­фированного потребительства.

Лем считается не только писателем, но и ученым - философом и науковедом. Он очень ценит свою давнюю философ­скую книгу «Сумма технологий» (1964), в которой ему удалось предсказать воз­никновение информационных сетей, виртуальную реальность (в книге она на­звана фантомной) и клонирование. Лем резко отмежевывается от дешевой не­научной фантастики, которую обожают американцы, называя ее «fantasy» (пиши, что взбредет в голову). Он убежден в не­обходимости социально-философской основы и продуманной научной базы у фантастического жанра литературы, по­чему она и зовется научно-фантастичес­кой. И при этом ссылается на классиче­ские примеры Жюля Верна и Герберта Уэллса. Научная фантастика должна уметь в какой-то степени предсказы­вать будущее, считает Лем. Недавно в беседе с немецкими философами он процитировал свое давнее предсказа­ние: «...Германию будут осаждать нищие со всего мира, чтобы как-то туда про­браться, а Польша станет протектора­том Ватикана. И вот, пожалуйста мои прогнозы сбылись».

Произведения Лема переведены на 38 языков, в том числе на такие редкие, как каталонский и баскский (в Испании). Особенно много переводили Лема в Рос­сии и Германии, что сам писатель отме­чает с гордостью.

Невозможно спросить у писа­теля, ушедшего в лучшие миры, был ли он счастлив в земной жизни. Много ли было у него друзей, любил ли он свою единственную Барбару... Зато ответ можно найти в одной промельк­нувшей внезапно фразе: «Я был так занят мирами, которые при­думывал, что никогда не чувство­вал недостатка в обществе».

Тарковский - земной и... социалистический

И здесь самое время вернуться к «Солярису» - самому знамени­тому роману Лема и экраниза­ции Тарковского, которая его не устроила.

Главный герой попадает на орбиту загадочного Соляриса, поверхность которого и есть од­но большое живое существо, мыслящий Океан. Астронавты бьются над его загадкой, но ни один из опытов, включая самые жестокие, не помогает прибли­зиться к истине. Зато Океан, прочитывая их мысли, присыла­ет на орбитальную станцию фантомов - людей, практически из такой же плоти и крови. Толь­ко тех, с кем связывает землян их больная совесть. Астронавты жгут, режут, отсылают в космос этих посланцев. Но совесть сно­ва и снова стучит в их двери, стерев из памяти причиненное ими зло.

Океан Тарковского в конце фильма дарит герою, который су­мел оценить и очеловечить по­сланца, утраченную любимую женщину, островок Земли с род­ным домом и отцом, перед кото­рым он встает на колени.

И что же в этом не понрави­лось фантасту и его многочис­ленным поклонникам, которые гневно осудили экранизацию? Что заставило его шесть недель кряду спорить с режиссером, обозвать его дураком и уехать домой? Писатель ответил на эти вопросы сам: «Тарковский в фильме хотел показать, что кос­мос очень противен и неприятен, а вот на Земле - прекрасно. Но я-то писал и думал совсем наобо­рот... Я во всех своих основных книгах удирал в космос. А Анд­рей пытался заземлить сюжет «Соляриса», дать Крису земную жизнь, обложить его со всех сто­рон семьей и родственниками. Я ему кричал тогда: «Андрей! Ты из фантастической, космической истории хочешь сделать нечто соцреалистическое!..»

Случился скандал в 1973 году. Земная жизнь писателя закончи­лась в 2006-м. Не будет в его биографии после «Соляриса» ни одного интервью, в котором не спросят, почему же все-таки пос­сорились два больших умных че­ловека. Вопросы будут один и те же. А вот ответы изменятся. Сравните только что прочитан­ное с тем, что Лем скажет спустя десятилетия в одном из послед­них интервью: «Я не чувствую се­бя в силах смотреть этот фильм полностью. Врачи велят мне из­бегать сильных переживаний. Я не разделяю нравственные со­мнения главного героя на экра­не. «Солярис» должен был стать вопросом о границах человечес­кого познания,а не психологиче­ской драмой типа «Преступления и наказания» в космосе. Когда я об этом думаю, меня охватывает чудовищное раздражение».

Помните, какую профессио­нальный врач, писатель-фантаст прописал терапию: он посовето­вал всем найти контакт прежде всего с собою. Но сделал ли по­добное сам Станислав Лем? От­вет тоже есть в его рукописях: «Иногда я напо­минаю себе старого еврея из по­пулярного анекдота. Он в мага­зине вращает глобус, ища стра­ну, в которой ему хотелось бы на­веки поселиться. Не находит и с надеждой в голосе спрашивает продавца: «А нет ли у вас другого глобуса?»

Из интервью Станислава Лема

- Вот уже тринадцать лет, как вы перестали писать науч­ную фантастику, а публикуете лишь серьёзные эссе и очер­ки, посвященные, главным об­разом, проблемам, связанным с современной цивилизацией. Вы комментируете достижения науки и техники, затрагиваете социальные и политические науки, философию. И всё рав­но в магазинах ваши книги сто­ят на полках с научно-фантас­тической или детской литературой.

- Ну, что ж, в Польше меня по-прежнему считают писателем «для детей» - быть может, потому, что «Сказки роботов» и «Повести о пилоте Пирксе» включены в школьную программу. Многие польские критики вообще не чи­тали моих повестей и рассказов, заранее наклеив на меня этикетку с пренебрежительной надписью «фантаст». Зато в России меня зна­ют как учёного, а вот в Германии, где я известен больше всего - больше, чем у себя на родине, - меня считают философом, и имен­но так меня определяет немецкая энциклопедия: «философ».

Я заметил, что придуманное мною в качестве научной фантас­тики стало теперь темой вполне серьёзных научных работ из об­ласти физики, химии, биологии. А когда фантастические идеи из художественной литературы пере­ходят в научные лаборатории, это значит, что само существование научной фантастики как литера­турного жанра теряет смысл. Что же мне оставалось делать? Меня не интересует фантастика как таковая (американцы называют этот жанр «fantasy»), то есть чистый вымысел, без какой-либо научной основы. Поэтому я и занялся эссеистикой. А потом услышал такие комментарии, что, мол, Лем сбе­жал в космос от соцреализма и вернулся на Землю, когда соцреа­лизм кончился.

Какая-то доля правды в этом есть. Можно сказать, что я сбежал в космос от цензуры и соцреализ­ма, пытаясь заняться проблема­ми, которые не исчезнут вместе с падением политической системы. Тогда я и занялся научной фантас­тикой и благодаря ей постепенно вырвался на свободу.

- Для ваших последних книг характерны пессимистические настроения. У меня сложилось впечатление, что ваше отноше­ние к окружающему миру пережило эволюцию от оптимиз­ма, которым были насыщены такие ваши ранние повести, как «Астронавты» или «Облако Ма­геллана», через менее радост­ные, но хорошо кончающиеся истории о Ийоне Тихом или профессоре Трурле, вплоть до трагически звучащих после­дних повестей «Мир на Земле» и «Фиаско», из которых следу­ет, что люди никогда не пере­станут убивать и уничтожать друг друга. То же самое можно сказать и о ваших последних сборниках эссе - «Мегабайтовая бомба» и «Мгновение»: они переполнены опасениями относительно последствий раз­вития информационных техно­логий и вообще относительно будущего рода человеческого.

- Что вам сказать... Когда я был молод, я был, если можно так вы­разиться, прагматическим опти­мистом. Однако с возрастом я всё отчётливее осознавал, как постыд­но использует человечество дос­тижения науки и техники. Люди открыли ядерную энергию — и тут же изобрели атомную бомбу и уничтожили целый город. Циви­лизованные, демократические, прогрессивные страны продают смертоносное оружие странам Третьего мира. Был изобретён Интернет, который должен был стать хранилищем знаний челове­чества, — а стал вместилищем ту­пости, мошенничества, воровства, порнографии, педофилии, злоб­ных выходок. Телевидение во всём мире предоставляет безгранич­ный простор насилию и убий­ствам. Мы расширяем границы познания — а вместе с ними и гра­ницы преступления. Как же мне писать, что всё идёт к лучшему в этом лучшем из миров, когда дело обстоит как раз наоборот?

- В своих последних книгах вы выражаете весьма прохлад­ное, если не враждебное, отношение к техническому про­грессу.

- Знаете, технический про­гресс — как бритва: можно просто побриться, а можно и горло пере­резать. Все плоды технического прогресса могут быть поставлены на службу людям, но могут стать и орудием убийства, и отравой. Учё­ные не отвечают за то, каким об­разом политики используют их открытия. Вот говорят, что амери­канцы первыми высадились на Луне, а ведь дело там было вовсе не в Луне. Это была гонка чисто политического характера. Вся кос­монавтика — это побочный полез­ный продукт массового производ­ства межконтинентальных баллистических ракет. Научный прогресс несёт с собой как добро, так и зло.

- Не усматриваете ли вы конфликта между гуманисти­ческим подходом с его идеа­лом общечеловеческих ценно­стей и подходом технологичес­ким, где главным критерием яв­ляется эффективность?

- Во-первых, сегодня доволь­но трудно было бы определить, что собственно означает само понятие гуманизма. Если, например, нам с вами было бы сравнительно не­трудно прийти к общему мнению насчёт общечеловеческих ценностей, то уже японец или, скажем, нигериец вполне могли бы с нами поспорить. Не сле­дует забывать, что Европа — это ещё не весь мир. Во-вторых, гуманис­тические идеалы не могут оставать­ся неизменными в потоке всеобщих перемен. Любые гуманистические идеалы останутся пустым звуком, если у них не будет поддержки обще­ственной, а не ры­ночной. Сегодня мы наблюдаем, как приближается возможность мани­пуляций капиталом, особенно в области биотехно­логий. К тому же информатика уско­ряет процессы гло­бализации. Элитарной культуры практически уже нет — всё стано­вится элитарным, начиная с детек­тивной литературы и фильмов ужасов и кончая современной science fiction, которую я, кстати, просто не люблю. Всё под­тягивается под один ранжир, всё рекламируется как продукт одина­ково высокого качества.

- Лучшее — это то, что луч­ше всего продаётся, а лучший писатель — тот, кто больше всех заработает на своих книгах.

- Именно. Сегодняшняя ментальность ставит критерий количества выше критерия качества, а дату создания «продукта» перено­сит в область, где применимо понятие ценностей, по простейшей схеме: последняя модель автомобиля лучше модели трёхлетней давности, холодильник этого года выпуска лучше прошлогоднего, а только что изданная книга лучше, чем книга, например, Жеромско­го. Тем более что Жеромский давно умер...

Вы правы, в культуре наступила подмена критериев: диктат попу­лярности — это диктат денег.

- По вашему мнению, смо­гут ли электронные СМИ вы­теснить в будущем традицион­ную книгу?

- Нет. Пока будет существовать род человеческий, будут суще­ствовать и книги. «Галактика Гутен­берга» не находится под угрозой: за ней стоит огромная сила традиции, привычек. Электроника предлагает нам иной вид контак­та, визуальный. Чтение в большей степени способствует мышлению - хотя, разумеется, людей, стремящихся к знанию, гораздо мень­ше, чем ищущих лёгкого развле­чения. Направление развития электроники застало меня врасп­лох лишь постольку, поскольку я не ожидал, что электроника выбро­сит на рынок такое гигантское количество разнообразных игр, ко­торые служат лишь для того, что­бы убить время; впрочем, этой же цели служат и дурацкие телеви­зионные передачи. «Убить время» - само выражение звучит жутко: самую суть нашей жизни мы гото­вы убить молотком, который называется «игра» или «телевидение».

- Огромным успехом пользуются компьютерные игры и фильмы из разряда «на­учной фантастики». Что вы о них думаете?

- Они отвратительны. С наукой они вообще не имеют ничего об­щего. Они показывают космос, где обитают, как правило, туповатые внеземные цивилизации, с кото­рыми земляне ведут «звёздные войны». Они представляют мироз­дание как невиданное побоище на почве межкультурных конфликтов с преступными пришельцами, а победителями обычно становятся разные Батманы, Спайдермены и т.п. Всё это довольно грустно: кос­мос полон загадок, а кинопродюсеры и создатели компьютерных игр в который раз пережёвывают бредни о летающих тарелках и космических злодеях, потому что якобы именно этого ожидает ры­нок.

- Интересно, верите ли вы в существование внеземных ци­вилизаций?

- Космос, благодаря которому на Земле существует жизнь, в об­щем не слишком благоприятству­ет её развитию, но нельзя исклю­чать, что в других околозвёздных планетных системах обитают ка­кие-то «другие» — хотя не обязательно способные к антропомор­фным формам мышления и само­познания. К тому же контакт с та­кими существами, как мы, может быть им совершенно не интере­сен. Лично я предпочёл бы, чтобы мы были во Вселенной одни — хотя бы потому, что вести себя хуже, чем люди, просто невозможно. Людо­едство, которое было характерно для наших предков, кажется се­годня не столь отталкивающим, если сопоставить с ним всё, что мы знаем о современном мире. «Глобальная деревня» Маклюэна, в которую мы превращаемся, — это глобальное побоище. Не труд­но догадаться, что, обнаружив жизнь в космосе, мы довели бы дело до военного столкновения и смертоубийства в космических масштабах.­

- Я вижу, что ваш пессимизм касается не только послед­ствий технического прогресса, но и самой человеческой при­роды. В одном из эссе вы на­писали, что от других высших млекопитающих нас отличает не разум или культура, а ничем не оправданная жестокость и преступления.

- Доказательством может слу­жить вся история человечества. По геологическим часам, насчитыва­ющим четыре миллиарда лет, че­ловеческие культурогенные цивилизации существуют на протяже­нии лишь нескольких последних секунд, но даже за это мгновение человечество успело поставить под угрозу не только собственное существование, но и глобальную стабильность биосферы и клима­та.

- Так каково же ваше миро­воззрение? Из ваших эссе мож­но сделать вывод, что оно впол­не материалистическое...

- Я не верю в сверхъестествен­ные истории, в загробную жизнь и т.п., но при этом вовсе не наме­рен воевать против Господа Бога. Я признаю, что в социальном аспекте людям нужна религия, как нужна им надежда на вечную жизнь, на встречу с дорогими их сердцу умершими, на вечное бла­женство и т.д.

- Вам тоже нужна такая на­дежда?

- Нет, я неверующий. Это воп­рос убеждений, к которым чело­век приходит самостоятельно. Я считаю, что каждому нужно оставить свободу выбора.

- Как вы относитесь к Церк­ви?

- Мне не нравится доминиру­ющая роль католической Церкви, которая борется с различными сектами. Я понимаю, что она осуж­дает секты, призывающие к коллективному самоубийству. Но буддисты, последователи Харе Криш­ны, Далай-лама — все это заме­чательные люди, за что их осуж­дать? Или Церковь опасается конкуренции? По-моему, гораздо бо­лее здоровая атмосфера суще­ствует там, где различные рели­гии сосуществуют на основе прин­ципа равноправия, как в Америке.

Мне также не нравится связь государства с Церковью: я не люблю, когда Церковь вмешива­ется в политику. Забавно, что ар­хиепископ Житинский недавно сказал, что Квасневский должен публично отречься от принципов ленинизма. Как будто он когда-нибудь исповедовал ленинизм! С ленинизмом он имел столько же общего, сколько и я, с той разни­цей, что я жил во Львове и был вынужден долбить марксизм в советском медицинском инсти­туте, а Квасневский самым ба­нальным образом хотел сделать карьеру. Однако я бы не переоце­нивал роли Церкви в Польше. За­метим, что, когда Церковь пыта­ется играть роль монопольного властителя дум всего народа, особой опасности в этом нет. Ка­кой же из неё властитель дум, если большинство поляков пой­дёт в воскресенье в костёл, а по­том проголосует за Квасневского?

Я не знаю, что принесёт Польше новое столетие. Я не хочу ничего придумывать и никому морочить голову. Я вовсе не преклоняюсь перед СДЛС и не считаю, что он поведёт нас к светлому будущему и счастью. Я не думаю, что СДЛС — образцовая партия. Просто мне кажется, что левые в Польше ме­нее плохи, чем правые.

- Не могли бы вы всё-таки сказать нам, чего вы ждёте от XXI века?

- В области технологии ещё можно что-то прогнозировать, труднее — в области политики. Хотя иногда и это удаётся. Не­сколько лет назад ко мне приехала группа немецких философов. В ходе беседы они задавали разные вопросы, в частности, о будущем. Я тогда сказал, что Германию бу­дут осаждать нищие со всего мира, чтобы как-то туда пробрать­ся, а Польша будет протекторатом Ватикана. И вот, пожалуйста: мои прогнозы сбылись.

- Свой сборник «Мегабайтовая бомба» вы заканчиваете мрачной мыслью: «Быть может, XXI век будет ещё более жестоким, чем наше кровавое столетие. События первосте­пенные для всей планеты с тру­дом поддаются прогнозированию (как, например, распад СССР, триумфальные достиже­ния биотехнологии или миро­вая сеть телекоммуникаций). Быть может, наш мир действи­тельно бескрайний, а пропас­ти — стало быть, и края — со­здадим мы сами».

- Создадим, наверняка созда­дим. Но у меня всё же остаётся надежда, что мы до этого не до­живём.

«Я во всех своих книгах удирал в космос»

(творчество Станислава Лема)

Книги Лема — это прежде всего приключения мысли, а не тела. Джон Тирни подметил, что его герои, встретившись с проблемой, «отправляются в библиотеку и ведут замораживающую в жилах кровь битву с энциклопе­дией». Что верно, то верно — читают персонажи Лема много, и это, навер­но, совершенно обескураживает американского читателя, привыкшего к мгновенной реакции суперменов. Правда, и проблемы, которые возникают у лемовских героев, нажатием на спусковой крючок решить невозможно. Тут следует думать, а не стрелять. А для размышлений нужно обладать соответствующей информацией.

Ну вот, кажется, нужное слово найдено. Информация — ключевое сло­во ко всему творчеству Станислава Лема. Еще будучи студентом второго курса Львовского государственного медицинского института, Лем написал работу под названием «Теория функций мозга». Труда этого никто не ви­дел, но интерес ко всему, связанному с теорией информации в широком смысле этого понятия, писатель сохранил на всю жизнь. Лженаука кибер­нетика — «продажная девка империализма» — в сталинские времена была запрещенной дисциплиной и в Польше, и даже в 1955 году, когда «Магелланово облако» вышло книгой, автору пришлось использовать термин «механоэвристика». Но этот «эвфемизм» сути не менял.

Пробежимся хотя бы по крупным произведениям писателя.

«Астронавты»: завязка романа — раскодирование найденного в районе Подкаменной Тунгуски «Отчета» инопланетян — намагниченной стальной проволоки длиной в пять километров.

«Магелланово облако»: гимн во славу трионов — устройств запомина­ния информации на кристаллах кварца.

«Звездные дневники Ийона Тихого»: запись резервов (информационной сущности живого организма) на Интеропии; атомограммы (примерно то же самое) на планете бжутов; кодирование праатома, из которого должен воз­никнуть гармоничный Космос; улучшение земной истории в ТЕОГИПГИПе с помощью передачи информации из будущего.

«Эдем»: прокрустика — информационное управление обществом.

«Возвращение со звезд»: дворец Мерлина — фантоматическая иллюзия достоверности происходящего.

«Солярис»: создание океаном фантомов, порождение разбуженной сове­сти исследователей-соляристов.

«Кибериада»: Электрибальд Трурля, выдающий лирическую информацию; Демон Второго Рода, заваливший разбойника Мордона потоком бесконеч­ных историй; бюрократическая машина Трурля, победившая злющую коме­ту-ракету с помощью бесчисленных запросов и справок; аппарат обмена ра­зумов, приглянувшийся королю Балериону.

«Глас Господа» («Голос неба»): попытка расшифровки космического по­слания.

«Маска»: проблема автодескрипции конечного автомата (полного само­познания им своих психических процессов).

«Профессор А. Доньда»: цепная реакция при информационном взрыве и превращение информации в материю.

«Футурологический конгресс»: иллюзии под воздействием галлюцино­генов и использование этого явления для управления обществом (химиократия).

«Осмотр на месте»: создание этикосферы, состоящей из микроскопиче­ских компьютеров, рассеянных в атмосфере и способных предотвратить любое насилие.

«Мир на Земле»: раздвоение сознания Ийона Тихого...

В основе всех романов о неудавшихся контактах землян с инопланет­ными цивилизациями («Эдем», «Солярис», «Непобедимый», «Фиаско») лежит трагическое (прежде всего для землян) непонимание друг друга — невозможность найти общий язык для взаимной передачи информации, выработать общие понятия, прежде всего из-за громаднейших отличий в возникновении и образе существования этих цивилизаций от нашей.

Полноправными героями большинства произведений Лема являются ро­боты и компьютеры, иногда ведущие себя почти как люди (например, кон­структоры Трурль и Клапауциус в «Кибериаде»), а иногда отстоящие от человека, их создавшего, столь далеко, что даже общение с ними практиче­ски становится невозможным (так высится в интеллектуальном отношении одинокий ГОЛЕМ, бесконечно далеко ушедший от нас в своем развитии).

Впрочем, ограничивать научные интересы Лема только кибернетикой и информатикой нет оснований. Его занимая широчайший круг научных дисциплин, как традиционных, так и появившихся в самые последние де­сятилетия. Более того, интересы Лема лежали преимущественно на стыке наук, ибо именно там высекается самое новое и любопытное. Лем и сам изобрел несколько новых дисциплин. Профессор Троттельрайнер, герой «Футурологического конгресса», специализируется, например, в лингви­стической прогностике — это «что-то вроде языкового предсказания буду­щего». А профессор Доньда стал основателем сварнетики — «стохастиче­ской проверки автоматизированных правил наведения злых чар». И так далее. Огромен интерес Лема к самым различным биологическим наукам — ведь его персонажи, если они не роботы, — живые существа, земные или инопланетные, и подчиняются законам, которые эти науки как раз и из­учают. Неслучайно пристрастие Лема к дисциплинам, начинающимся со слова «астро-»: действие многих его произведений разворачивается в кос­мосе или на других планетах, а главные герои — звездолетчики (Пирке, Ийон Тихий, Эл Брегг, американский астронавт в повести «Насморк»). Наконец, гуманитарные науки: история, литературоведение, социология, философия (как известно, буквальный перевод этого названия — «любовь к мудрости»; в таком случае Лема можно считать «философом в квадра­те» — как ученого, представителя этой науки и, возможно, даже основателя новой школы, так и в обобщенном смысле, «любителя мудрости» вообще).

Наверное, потому не случаен и интерес ученых к творчеству Лема. Из­вестно, какой теплый прием устраивали писателю деятели науки во вре­мя его приездов в Советский Союз в 1960-е гг. Лемовские произведения цитируются во множестве научных и популярных статей. Литературовед Константин Рублев, анализируя увеличение числа ссылок на братьев Стругацких в массовой печати, пришел к выводу, что это результат пере­ворота в общественном сознании: нещадно критикуемые в период застоя писатели ныне становятся источником авторитетных суждений. Так вот, Станислав Лем в среде научных сотрудников давно уже выполняет ту же миссию: отсылки к его книгам используются как подтверждение автори­тетности цитирующего автора статьи.

Как ни насыщенны, как ни занимательны научные и технические изыс­ки Лема, его произведения не получили бы той заслуженной популярно­сти, которой они пользуются, если бы за всеми хитроумными механизмами и устройствами в них не стоял человек. В книгах Лема человек, как пра­вило, окружен очень умными машинами. Могло бы показаться, что от сравнения с ними он неизбежно проиграет. Лем, даже описывая отдален­ное будущее, практически не пытался предсказать, каким будет общество грядущего, как изменятся люди, какие новые возможности приобретут. Он конечно, отдал дань «социалистическому реализму» в нескольких ранних рассказах, о которых вспоминал не без содрогания. И в первых его рома­нах, в «Астронавтах» и «Магеллановом облаке», торжествует коммунизм. Но после 1956 года, когда венгерские события потрясли социалистический лагерь, Лем практически избавился от иллюзий «правительственного оп­тимизма» и уже в «Диалогах» (1957) попытался понять, где же кроется ошибка в теории, которая основана якобы на объективных законах разви­тия общества, то есть может точно определить прогрессивное направление, но при переходе к практике не может предостеречь от ошибок. В частности, в этой книге Лем подверг резкой критике административную си­стему управления, исходя из чисто кибернетических принципов, но в те времена голос писателя, конечно же, не мог быть услышан теми, кто воз­главлял подобные иерархические системы.

Совсем от исследования будущего Лем не отказался, но вот героями своих произведений сделал наших современников. Они не обладают су­перспособностями, не являются ходячими энциклопедиями или сверх­гениями, хотя и умеют управлять космическими кораблями. Чем же они привлекают читателя на фоне очень могущественных и очень мудрых машин? Наверное, прежде всего тем, что почти каждый персонаж Лема, даже не самый главный, является личностью. Машиной движет програм­ма, но рано или поздно случается незапрограммированная ситуация, и в ней с обстоятельствами может справиться только настоящая личность, которая не спасует перед неожиданностью, не поддастся панике и не сломается.

Отношения людей и роботов у Лема помогают высветить в человеке то, что кажется нам обыденным, не заслуживающим внимания. Но перенесен­ные в другой срез сознания, увиденные с другой точки зрения, эти чело­веческие черты помогают нам лучше понять самих себя. Лем напоминает о предназначении человечества ненавязчиво, опосредованно, то лекцией ГОЛЕМа, который приходит к выводу, что Создатель всегда совершеннее Созданного (каково услышать это от исполина разума?), то наделяя без­душные механизмы лучшими человеческими качествами. Каким пафосом проникнуты, например, строки романа «Фиаско» о том, как корабельный мозг исследовательского зонда в сложной ситуации, когда его настигают ракеты инопланетян, вдруг находит совершенно запрограммированный способ самоуничтожения, потому что он не должен послужить источни­ком информации о земной технологии и землянах.

Однако Лем не был бы Лемом, если бы не вылил ушат холодной воды на восторженных почитателей «царя природы». Устами того же ГОЛЕМа, постулируя то же положение о сравнении Создателя и Созданного, Лем серьезно объясняет, что Природа и Эволюция гораздо совершеннее создан­ного ими Homo Sapiens, а если вспомнить, что в основе эволюции лежат мутации, то есть ошибки в передаче генетической информации, то получае­тся, что и человек — это результат огромного количества ошибок! А разве может в таком случае получиться что-то приличное? Наивно полагать, что такая двойственная точка зрения — следствие всего лишь непоследователь­ности писателя. Во-первых, это объективное отражение самой природы че­ловечества, его неоднозначности. Зачастую в одном и том же человеке спокойно уживаются самые противоположные качества, все же человечество представляет такой широкий спектр различных характеристик, что грех было бы это не подчеркнуть. А во-вторых, давайте посмотрим, когда и за­чем Лему приходится защищать или критиковать человека.

Защищать прежде всего приходится от всевозможных «улучшателей» человеческого бытия, которые, прикрываясь высокими словами и высоки­ми целями, перестают обращать внимание на отдельные «винтики» якобы «для их же блага». Из всемирной истории (а уж тем более из истории на­шей многострадальной страны) мы знаем, чем заканчиваются подобные эксперименты. Попытки персонажей Лема, будь то группенфюрер Луи XVI из рецензии на книгу Альфреда Целлермана, или анонимные правители Эдема, или создатели бетризации из «Возвращения со звезд», или творцы химиократического общества в «Футурологическом конгрессе», также кончаются полным крахом. Лем считает, что путь в будущее не является ни простым, ни легким и однозначными рецептами тут делу не поможешь. Даже если попытку «улучшить» мир предпринимает вполне симпатичный представитель рода человеческого, например Ийон Тихий в роли Гене­рального Директора Проекта Телехронной Оптимизации Глобального Ис­торического Прошлого Гиперпьютером (ТЕОГИПГИП), эта попытка об­речена на провал, как только один или несколько человек берутся решать судьбы миллионов, не особенно заботясь о соблюдении принципа «Не на­вреди!» по отношению к отдельным личностям.

Но того же человека необходимо защитить и от провозглашателей «ис­тин» типа: «Человек — самый, самый, самый...» И тут вступает в действие критический регулятор Лема, который с помощью сравнения с другими, выдуманными им цивилизациями позволяет взглянуть на человечество со стороны, с их «чужой» точки зрения, и увидеть, что можно быть здоровее, умнее, образованнее, совершенствоваться во всех отношениях. Это не ми­зантропия, не злорадное тыканье пальцем в наиболее уязвимое место — это спокойная, очень тактичная (хотя и не без иронии и добродушного высмеивания) постановка человека на то место, в котором он находится. Пусть пока не существует интеллектуальный колосс ГОЛЕМ и не обна­ружена планета Солярис с разумным океаном, но мы и на наших земных примерах знаем, как слаб человек, а природа естественными (катастрофи­ческие по последствиям землетрясения) или искусственными (Черно­быль) катастрофами постоянно напоминает нам об этом.

Эти трагические напоминания неизбежно увеличивают уровень страда­ний в земном мире, и потому, видимо, Станислав Лем в ряде своих про­изведений тему будущего развития общества предельно конкретизировал: что нужно сделать, чтобы обитатели этого общества стали счастливыми? Вопрос не из простых, но по непонятным причинам большинством авто­ров утопий не поднимался вообще. То ли они его намеренно упрощали, сводя к обеспечению материальных и моральных потребностей (а счастье, мол, само приложится), то ли вообще не считали нужным достижение столь эфемерного ощущения. Как-то обходились. Гораздо больше их вол­новало отсутствие противоречий в светлом грядущем. Лем же убежден, что как раз с противоречиями проблем не будет. О счастливом обществе, которое создается с помощью насилия, мы уже упоминали. По меткому выражению польского критика Ежи Яжембского, такая идеальная обще­ственная система прежде всего напоминает концентрационный лагерь с хо­рошей охраной, которая необходима, чтобы осчастливленные обитатели лагеря не разбежались. Отработав этот вариант, Лем перешел к рассмот­рению ненасильственного внедрения счастья. И сделал это с блеском. В го­сударстве Лузании на планете Энции из «Осмотра на месте» воплощено понятие ноосферы В.И. Вернадского в грубом, физическом варианте. Ат­мосфера планеты (в пределах Лузании) насыщена мельчайшими компью­терами (быстрами), обладающими весьма высоким интеллектуальным по­тенциалом (а в случае столкновения с необычайно сложной проблемой они способны объединяться в коллективный разум, что непременно способ­ствует решению проблемы). Эти быстры находятся везде — в атмосфере, в строениях, в организмах жителей, в их одежде, в продуктах... При нор­мальном течении событий они незаметны и неощутимы. И главная их Функция — обеспечивать безопасность обитателей Лузании. Никому из них ничто не должно причинить вред. Если в лузанина летит камень, бы­стры его или отклонят, или превратят в пыль. Невозможно ударить друг Друга, тем или иным способом быстры предотвратят удар. Не случайно вся эта среда называется этикосферой — она является гарантом соблюдения

Совсем от исследования будущего Лем не отказался, но вот героями своих произведений сделал наших современников. Они не обладают су­перспособностями, не являются ходячими энциклопедиями или сверх­гениями, хотя и умеют управлять космическими кораблями. Чем лее они привлекают читателя на фоне очень могущественных и очень мудрых машин? Наверное, прежде всего тем, что почти каждый персонаж Лема, даже не самый главный, является личностью. Машиной движет програм­ма, но рано или поздно случается незапрограммированная ситуация, и в ней с обстоятельствами может справиться только настоящая личность, которая не спасует перед неожиданностью, не поддастся панике и не сломается.

Отношения людей и роботов у Лема помогают высветить в человеке то, что кажется нам обыденным, не заслуживающим внимания. Но перенесен­ные в другой срез сознания, увиденные с другой точки зрения, эти чело­веческие черты помогают нам лучше понять самих себя. Лем напоминает о предназначении человечества ненавязчиво^ опосредованно, то лекцией ГОЛЕМа, который приходит к выводу, что Создатель всегда совершеннее Созданного (каково услышать это от исполина разума?), то наделяя без­душные механизмы лучшими человеческими качествами. Каким пафосом проникнуты, например, строки романа «Фиаско» о том, как корабельный мозг исследовательского зонда в сложной ситуации, когда его настигают ракеты инопланетян, вдруг находит совершенно ^запрограммированный способ самоуничтожения, потому что он не должен послужить источни­ком информации о земной технологии и землянах.

Однако Лем не был бы Лемом, если бы не вылил ушат холодной воды на восторженных почитателей «царя природы». Устами того же ГОЛЕМа, постулируя то же положение о сравнении Создателя и Созданного, Лем серьезно объясняет, что Природа и Эволюция гораздо совершеннее создан­ного ими Ното 5ар1епз, а если вспомнить, что в основе эволюции лежат мутации, то есть ошибки в передаче генетической информации, то получае­тся, что и человек — это результат огромного количества ошибок! А разве может в таком случае получиться что-то приличное? Наивно полагать, что такая двойственная точка зрения — следствие всего лишь непоследователь­ности писателя. Во-первых, это объективное отражение самой природы че­ловечества, его неоднозначности. Зачастую в одном и том же человеке спо­койно уживаются самые противоположные качества, все же человечество представляет такой широкий спектр различных характеристик, что грех было бы это не подчеркнуть. А во-вторых, давайте посмотрим, когда и за­чем Лему приходится защищать или критиковать человека.

Защищать прежде всего приходится от всевозможных «улучшателей» человеческого бытия, которые, прикрываясь высокими словами и высоки­ми целями, перестают обращать внимание на отдельные «винтики» якобы «для их же блага». Из всемирной истории (а уж тем более из истории на­шей многострадальной страны) мы знаем, чем заканчиваются подобные эксперименты. Попытки персонажей Лема, будь то группенфюрер Луи XVI из рецензии на книгу Альфреда Целлермана, или анонимные правители Эдема, или создатели бетризации из «Возвращения со звезд», или творцы химиократического общества в «Футурологическом конгрессе», также кончаются полным крахом. Лем считает, что путь в будущее не является ни простым, ни легким и однозначными рецептами тут делу не поможешь. Даже если попытку «улучшить» мир предпринимает вполне симпатичный представитель рода человеческого, например Ийон Тихий в роли Гене­рального Директора Проекта Телехронной Оптимизации Глобального Ис­торического Прошлого Гиперпьютером (ТЕОГИПГИП), эта попытка обречена на провал, как только один или несколько человек берутся решать судьбы миллионов, не особенно заботясь о соблюдении принципа «Не на­вреди!» по отношению к отдельным личностям.

Но того же человека необходимо защитить и от провозглашателей «ис­тин» типа: «Человек — самый, самый, самый...» И тут вступает в действие критический регулятор Лема, который с помощью сравнения с другими, выдуманными им цивилизациями позволяет взглянуть на человечество со стороны, с их «чужой» точки зрения, и увидеть, что можно быть здоровее, умнее, образованнее, совершенствоваться во всех отношениях. Это не ми­зантропия, не злорадное тыканье пальцем в наиболее уязвимое место — это спокойная, очень тактичная (хотя и не без иронии и добродушного высмеивания) постановка человека на то место, в котором он находится. Пусть пока не существует интеллектуальный колосс ГОЛЕМ и не обна­ружена планета Солярис с разумным океаном, но мы и на наших земных примерах знаем, как слаб человек, а природа естественными (катастрофи­ческие по последствиям землетрясения) или искусственными (Черно­быль) катастрофами постоянно напоминает нам об этом.

Эти трагические напоминания неизбежно увеличивают уровень страда­ний в земном мире, и потому, видимо, Станислав Лем в ряде своих про­изведений тему будущего развития общества предельно конкретизировал: что нужно сделать, чтобы обитатели этого общества стали счастливыми? Вопрос не из простых, но по непонятным причинам большинством авто­ров утопий не поднимался вообще. То ли они его намеренно упрощали, сводя к обеспечению материальных и моральных потребностей (а счастье, мол, само приложится), то ли вообще не считали нужным достижение столь эфемерного ощущения. Как-то обходились. Гораздо больше их вол­новало отсутствие противоречий в светлом грядущем. Лем же убежден, что как раз с противоречиями проблем не будет. О счастливом обществе, которое создается с помощью насилия, мы уже упоминали. По меткому выражению польского критика Ежи Яжембского, такая идеальная обще­ственная система прежде всего напоминает концентрационный лагерь с хо­рошей охраной, которая необходима, чтобы осчастливленные обитатели лагеря не разбежались. Отработав этот вариант, Лем перешел к рассмот­рению ненасильственного внедрения счастья. И сделал это с блеском. В го­сударстве Лузании на планете Энции из «Осмотра на месте» воплощено понятие ноосферы В.И. Вернадского в грубом, физическом варианте. Ат­мосфера планеты (в пределах Лузании) насыщена мельчайшими компью­терами (быстрами), обладающими весьма высоким интеллектуальным по­тенциалом (а в случае столкновения с необычайно сложной проблемой они способны объединяться в коллективный разум, что непременно способ­ствует решению проблемы). Эти быстры находятся везде — в атмосфере, в строениях, в организмах жителей, в их одежде, в продуктах... При нор­мальном течении событий они незаметны и неощутимы. И главная их Функция — обеспечивать безопасность обитателей Лузании. Никому из них ничто не должно причинить вред. Если в лузанина летит камень, бы­стры его или отклонят, или превратят в пыль. Невозможно ударить друг Друга, тем или иным способом быстры предотвратят удар. Не случайно вся эта среда называется этикосферой — она является гарантом соблюдения этических норм общества. Мысль сама по себе весьма любопытная: не ме­няя общественного устройства и общества в целом, не меняя отдельную личность (каждый лузанин оставался таким, каким был, с его комплекса­ми и инстинктами, со своим страхом или ненавистью), к действующим фи­зическим законам добавляется этический: «Не делай другому того, что ему неприятно». Но стал ли от этого мир Лузании ближе к счастью? Создате­ли этикосферы утверждают, что они реализовали на планете рай, но нахо­дятся скептики, утверждающие обратное: создана идеальная тюрьма для каждого в отдельности.

Впрочем, и с самим понятием счастья обстоит не все так просто. В двух историях из «Кибериады» славные конструкторы Трурль и Клапауциус обстоятельно исследуют этот вопрос. Неутешительную картину представ­ляет общество, осчастливленное с помощью «альтруизина» — препарата, который по принципу телепатии «вызывает распространение всех чувств, эмоций и ощущений того, кто непосредственно их переживает, среди дру­гих существ, находящихся на расстоянии менее пятисот локтей». По за­мыслу изобретателя альтруизина, препарат этот «должен внедрить в каж­дое общество дух братства, дружбы и глубочайшей симпатии, поскольку соседи счастливой особи также испытывают счастье, и чем счастливей она, тем интенсивней их блаженство, поэтому они желают ей еще больше сча­стья — сперва в собственных интересах, а потом от всей души. Если же кто-то страдает, все тотчас же поспешают на помощь, чтобы избавить себя от индуцированных страданий». Увы, благими намерениями вымощена до­рога в ад. Результаты действия альтруизина ужасны: правда, возле коттед­жа молодоженов собирается толпа, чтобы посоучаствовать в их первой брачной ночи на расстоянии, а вот с сочувствием к страдающим никак не получается: их или норовят удалить за пределы чувствительности альтруи­зина, или же радикальным способом облегчить их страдания быстро и на­всегда, чтобы они уже ничего не чувствовали.

Нельзя назвать счастливыми и всемогущих. Энэфэрцы, достигшие Наи­высшей Фазы Развития, валяются на электронном песке, не имея никаких желаний: когда все можешь, ничего не хочется.

Наконец, когда Трурль в рассказе «Блаженный» начинает проводить ты­сячи экспериментов с микроцивилизациями, он приходит к выводу, что счастливым может быть лишь синтезированный кретин.

Для повышения информационной насыщенности авторы часто исполь­зуют прием цикличности: пишут ряд произведений, связанных общими ге­роями. Такая перекличка позволяет сэкономить на описании характеров, помогает малыми средствами сказать многое. Как одно развернутое про­изведение можно рассматривать романы и повести братьев Стругацких о Полдне XX века. У Лема тоже есть циклы с общими персонажами: пило­том Пирксом, конструкторами Трурлем и Клапауциусом, космопроходцем Ийоном Тихим и профессором Тарантогой... Но в книгах Лема есть связ­ность другого рода: не на уровне персонажей, а на уровне идей или проб­лем. Можно найти десятки, а может быть, и сотни тем, переходящих из книги в книгу. Иногда эта перекличка носит глобальный характер: так, «Насморк» вытекает из «Расследования», а «Фиаско» — из «Непобедимо­го». Но чаще подобная взаимосвязь проявляется не так открыто: Лем как бы «вращает» проблему, поворачивая ее нам то одной, то другой сторо­ной; то ведет серьезный разговор, то переходит на шутку. Эти дополни­тельные связи создают любопытный эффект: они как бы наполняют старые произведения новым содержанием, и при их перечитывании возникают новые ассоциации и ощущения. Любая книга Мастера обладает способ­ностью при перечитывании открывать что-то новое (меняется мир, меня­емся мы, меняется наше мироощущение), но здесь подобное воздействие книг усиливается.

Отношения Лема с другими авторами (имеются в виду чисто литера­турные отношения, о которых можно судить по его произведениям) скла­дывались неоднозначно. Если учесть, что свою писательскую деятельность он начинал с рецензий, то, помня о его обстоятельности и любви к поис­ку истины, легко догадаться, что угодить ему трудно. В самом деле, Лем затратил массу усилий на уяснение того, что лее представляет из себя тот вид литературы, в котором он преуспел сам, — фантастика. Моногра­фия «Фантастика и футурология» — это два увесистых тома объемом око­ло 800 страниц, на которых писатель проводит колоссальную работу по исследованию фантастики, ее языка, миров, структур, социологии ее соз­дателей и читателей, основных проблемных полей (катастрофы, роботы, космос, эротика и т.п.). В этой книге и статьях (посвященных не только фантастике, диапазон интересов Лема легко представить хотя бы по назва­нию рецензии 1962 г.: «Лолита, или Ставрогин и Беатриче») можно обнаружить и упоминания о произведениях, которые писатель считает заслуживающими самого пристального внимания. А в середине 1970-х гг. «Литературное издательство» в Кракове (в котором на протяжении многих лет выходили первые издания всех новых книг Лема, а также два собрания его сочинений) начало выпускать серию «Станислав Лем представляет». По каким-то причинам продолжалось это недолго, успели выйти лишь пять книг, снабженных послесловиями Лема. Это «Необыкновенные рассказы» Стефана Грабинского, польского автора начала века; «Рассказы старого антиквара» Монтегю Роудса Джеймса, англичанина, «специализировавше­гося» на историях о привидениях; «Убик» Филипа К. Дика (того самого, который за год до выхода этой книги жаловался на Лема в ФБР); «Левая рука тьмы» Урсулы Ле Гуин, чей приход в американскую фантастику Лем встретил очень тепло; и томик, в который вошли «Пикник на обочине» и «Лес» (часть «Улитки на склоне», повествующая о судьбе Кандида) Ар­кадия и Бориса Стругацких. Полеалуй, из советских фантастов Лем при­знавал только их, хотя к разным вещам, конечно же, относился неодина­ково. Известно его хрестоматийное высказывание: «"Пикник" пробуждает во мне что-то вроде зависти, как если бы я сам должен был его написать». А в одном из интервью Лем заметил: «Некоторое время, как и братья Стру­гацкие, я маскировался. Частично маскировался. Старался не быть орто­доксальным по отношению к коммунистическому обществу. Сейчас ситуа­ция поменялась, коммунизм ушел, но проблемы человечества остались...» При всей внешней несхожести в их творческой манере (в конце концов, все выдающиеся Мастера самобытны) есть что-то общее в судьбах Лема и Стругацких...

Проблематика книг Лема достаточно сложна. Широкий диапазон тем, затрагиваемых писателем, неизбелшо требует привлечения самых различных научных дисциплин. А поскольку Лема прежде всего интересуют их пере­сечения, причем нетрадиционные, он зачастую, естественно, оказывается в пространстве, не имеющем определений и терминов. То есть ему приходит­ся описывать то, чего не только не существует, но чему вообще нет еще названий. Между прочим, это достаточно общая проблема фантастики: как доступными средствами описать то, для чего нет понятий в языке. И проб­лема достаточно важная: нужно описать достоверно (если нет веры, нет и серьезного восприятия) и понятно (если это невозможно понять, то неин­тересно читать). Например, множество научно-фантастических произведе­ний, допустим, об ученых будущего, теряет наше доверие, потому что авто­ры не смогли достоверно и понятно описать открытия этих ученых. Ну как поверить в Эйнштейна XXV в., если он изобретает велосипед? А открытие гением будущего сигма-плюм-трактации без должного объяснения этого явления как-то не воодушевляет. У Лема веришь и в серьезность пробле­мы, и в значимость исследователя, ею занимающегося, видимо, по одной простой причине: автор — сам мыслитель очень высокого уровня. Правда, насчет понимания сложнее, чтение лемовских текстов требует определен­ного уровня знаний читателя. Лем не впадает в упрощение проблем или их описания, он ведет разговор с читателем «на равных», как бы сразу же пред­упреждая: «Хочешь понимать — занимайся самообразованием».

Такой подход предопределяет и язык произведений Лема, прежде всего обилие новообразованных словоформ. Конечно, особую выразительность книгам писателя придает нахождение наиболее уместного стиля, точное соответствие описываемому доз пафоса и юмора. Здесь Лем в полной ме­ре проявляет и свои способности к выдумке, и чудеса интерпретатора (по утверждению Збигнева Бидаковского, «Кибериада» написана языком ав­тора XVII в. Яна Хризостома Пасека). О неологизмах же хочется сказать особо. В критической литературе Лема не раз обвиняли в излишнем увле­чении выдумыванием новых слов. Но для него-то это не игра! Он просто убежден, основываясь на стремительном изменении реальных языков в по­следнее время, что писать о будущем или об инопланетянах, не подчерки­вая языковых различий, — невозможно, это будет звучать фальшиво. А фальшь в литературе Лем не переносил, именно с этих позиций он преж­де всего обрушил «молот» на американцев в «Фантастике и футурологии», а в беседе с С. Бересем перешел на крик: «Но эти другие миры фальсифи­цированы! Космос фальшивый! Физические параметры фальшивые! Ха­рактеры героев фальшивые! Механизм научных открытий фальшивый! Политическая реальность — фальшивая! Все с начала до конца фальсифи­цировано!» В письме Францу Роттенштайнеру от 19 марта 1981 г. Лем пи­сал о романе «Осмотр на месте»: «Вполне возможно, что я добавлю еще небольшой "польско-польский словарик", настолько много в романе нео­логизмов; в этом приложении я также смогу устами Ийона Тихого объяс­нить, почему этот кишащий неологизмами язык — необходимость, а не пу­стая игра с фантастическим колоритом...» В этом «земляно-землянском словарике» Ийон Тихий пишет: «Лицам, которые с большей или меньшей язвительностью упрекают меня в том, что я затрудняю понимание моих воспоминаний и дневников, выдумывая неологизмы, настоятельно реко­мендую провести несложный эксперимент, который уяснит им неизбеж­ность этого. Пусть такой критик попробует описать один день своей жизни в крупной земной метрополии, не выходя за пределы словарей, изданных до XVIII столетия. Тех, кто не хочет провести подобный опыт, я попро­сил бы не брать в руки моих сочинений».

Необычный язык писателя вызывает дополнительные трудности при пе­реводе его произведений. Нам еще повезло, ведь в русском и польском языках очень много общих корней, и это довольно часто облегчает задачу переводчика. А каково тем, кто взялся передать содержание книг Лема на греческом, или иврите, или японском (книги Лема выходили более чем на тридцати языках)? Тем не менее о везении можно говорить лишь относи­тельно. Книги Лема шли к русскому читателю далеко не прямыми путя­ми. Долгое время не переводились на русский язык «Больница Преобра­жения» (1955), «Диалоги» (1957), «Расследование» (1959), «Рукопись, найденная в ванне» (1961), «Философия случайности» (1968), «Фантасти­ка и футурология» (1970), «Фиаско» (1987). Первая половина 1980-х озна­меновалась полным исчезновением Лема из издательских планов в Совет­ском Союзе (в Польше шла к власти «Солидарность», и это автоматиче­ски наложило табу на все польское в газетах, журналах и издательствах). Но и то, что печаталось, подвергалось строгому идеологическому контро­лю. В романе «Солярис» исчезли все рассуждения о возможной божест­венной сущности разумного океана (хотя уж в чем-чем, а в клерикализ­ме Лема заподозрить невозможно). «Глас Господа» поменял название на «Голос неба», из него исчезла сцена с расстрелом евреев и рассуждения о гонке вооружений. «Возвращение со звезд» удалось опубликовать лишь благодаря поддержке космонавта Германа Титова, причем публикация эта сопровождалась десятками корректировок и сокращений (и все равно с 1965 г. этот роман не переиздавался). Долго шли к русскому читателю не­которые из путешествий Ийона Тихого, рассказы из «Кибериады» и «Ска­зок роботов» и т.д.

«Гласом Господа», по названию романа, нарекла выступление Лема в одной из своих статей критик Майя Каганская. Но мне представляется иначе — это голос Человека, нашего современника, из плоти и крови, за­глянувшего дальше нас, но так же, как и мы, страдающего и любящего, не­навидящего и верящего, ждущего и надеющегося. Как и мы, разделяюще­го мнение Криса Кельвина: «Я ничего не знал, но по-прежнему верил, что еще не прошло время жестоких чудес».

«Умер не просто писатель. Умерла целая эпоха в литературе, целая эпоха в фантастике XXвека. Та­ких людей, как Лем, больше нет и, наверное, никогда не будет. Это был великий ум, замечательный ос­троумец, титанический эрудит и человек, с воображением которого не мог сравниться, на мой взгляд, в XX веке никто. Это было воображение Рабле и Свифта. Таких людей больше не рождается. Очень жал­ко, что мы потеряли этого человека. Очень жаль, что больше уже не надо ждать его новых вещей», - Борис Стругацкий.

«Лем писал о невозможности контакта между людьми. Мир не замедлил подтвердить его прогнозы. Еще в «Эдеме» один из героев - инженер - говорил о своей врожденной способности оценивать всякий механизм по его внешнему виду. "Внутри этой детсиш есть какая-то разомкнутая цепь", — говорил он о новонайденной загадочной конструкции. Лем понял что-то подобное о человеке и об этой разомкнутой цепи говорил всю жизнь, так и не сумев внятно объяснить, где кроется пропущенное звено. Важно, что он чувствовал зияющую пустоту на его месте», - Андрей Лазарчук, Михаил Успенский.

«Станислав Лем был последним романтиком Космоса. Он был последним пророком той Великой эпо­хи, когда казалось, что объединенное человечество, преодолев распри, одухотворенное мощью разума, вот-вот устремится в глубины Вселенной», - Андрей Столяров.

«В своих утопиях и фантазиях выражал самые горькие истины своего времени», - Андрей Кончаловский.

Произведения Станислава Лема, имеющиеся в Центральной городской библиотеке им. В. В. Маяковского

  1. Лем, Станислав. Возвращение со звезд ; Глас Господа : [романы] ; Повести / Станислав Лем ; перевод с польского. - Москва : АСТ, 2003. - 572, [4] с. - (Золотая библиотека фантастики).

    • Лем, Станислав. Высокий замок : роман / Станислав Лем ; пер. с пол. Е. Вайсброта ; предисл. И. Бестужева-Лады ; послесл. К. Андреева. - Москва : Молодая гвардия, 1969. - 143, [1] с. - (Ровесник).

    • Лем, Станислав. Из воспоминаний Ийона Тихого / Станислав Лем ; сост. и авт. послесл. С. В. Белозеров ; худож. Д. А. Аникеев. - Москва : Книжная палата, 1990. - 527, [1] с. : ил. - (Фантастика-3) (Популярная библиотека).

    • Лем, Станислав. Избранное / Станислав Лем ; перевод с польского. - Ленинград : Лениздат, 1981. - 670, [2] с. : ил.

    • Лем, Станислав. Кошмары футуролога / Станислав Лем //Наука и жизнь. - 2015. - № 1. - С. 54-61.

    • Лем, Станислав. Магелланово Облако / Станислав Лем ; пер. с пол. Л. Яковлева ; под ред. и со вступ. ст. К. Андреева ; рис. П. Пинкисевича. - Москва : Детская литература, 1966. - 383, [1] с. : ил. - (Библиотека приключений ; 5).

    • Лем, Станислав. Солярис : роман / пер. с пол. Г. Гудимовой и В. Перельман. Магелланово Облако : роман / Станислав Лем ; пер. с пол. Л. Яковлева ; [к сб. в целом: предисл. Э. Араб-Оглы]. - Москва : Радуга, 1987. - 463, [1] с. : цв. ил. - (Библиотека фантастики : в 24 т. ; т. 19).

    • Лем, Станислав. Сумма технологии / Станислав Лем ; пер. с пол. Ф. Широков ; под общ. ред. С. Переслегина и Н. Ютанова ; коммент. С. Переслегина, Н. Ютанова, Р. Исмаилова ; послесл. С. Переслегина. - Москва : АСТ ; Санкт-Петербург : Terra Fantastica, 2004. - 669, [3] с.

О Станиславе Леме

  1. Артонкина, Н. Жизнь на другой планете : Станислав Лем считал, что этот мир слишком жесток для детей / Н. Артонкина // Загадки истории. - 2021. - № 16. - С. 30-31.

    • Галина, М. Третья утопия. «Магелланово облако» Станислава Лема / М. Галина // Новый мир. - 2018. - № 6. - С. 215-220.

    • Варга, К. Лем — причудливый гений / К. Варга // Новая Польша. - 2017. - № 10. - С. 55-58.

    • Стариков, Б. Писатель — я тебя знаю… / Б. Стариков // Знание-сила. - 2017. - № 1. - С. 93-95.

    • Ефимова, Н. Станислав Лем: «Я во всех своих книгах удирал в космос» / Н. Ефимова // Будь здоров! - 2016. - № 8. - С. 87-94.

    • Амусин, М. Драмы идей, трагедия людей / М. Амусин // Знамя. - 2009. - № 7. - С. 174-186.

    • Станислав Лем (1921-2006) // Новое литературное обозрение. - 2006. - № 82. - С. 310-342.

    • Памяти Станислава Лема // Книжное обозрение. - 2006. - № 14. - С. 2.

    • Смирнов, С. Фантасты уходят в Космос / С. Смирнов // Знание-сила. - 2006. - № 7. - С. 122-123.

    • Лем, Станислав. Не наука виновата, а люди / Станислав Лем ; беседу вела Эва Лыковская // Литературная Россия. - 2002. - № 1/2. - С. 10-11.

    • Горобец, Б. Станислав Лем / Б. Горобец // Земля и Вселенная. - 2001. - № 4. - С. 33-35.

    • Бараванова, Н. Станислав Лем / Н. Бараванова // Литературная газета. - 1996. - № 47. - С. 7.

    • Бак, Дмитрий. Биография непрожитого, или Время жестоких чудес / Дмитрий Бак // Новый мир. - 1996. - № 9. - С. 193-207.

Составитель главный библиограф В. А. Пахорукова


Система Orphus

Решаем вместе
Есть предложения по организации процесса или знаете, как сделать библиотеки лучше?
Я думаю!